Литературный Клуб Привет, Гость!   С чего оно и к чему оно? - Уют на сайте - дело каждого из нас   Метасообщество Администрация // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Как же это, друзья?
Человек глядит на вишни в цвету,
А на поясе длинный меч!
Кёрай
Астролябия   / Оффтопия
Оффтопия_9. Проход проезд запрещён закрыт
Если машина на красный свет переезжает перекрёсток, а пешеход с криком «дура!» по всем правилам начинает дорогу переходить, то дурак именно он, пешеход. Героический, но дурак. Именно так думают об ИГ шуяне накануне митинга. Ну какой референдум? Какой глас народа? Административная машина раздавит простого человека колёсами, закатает в асфальт — и обвинит погибшего в нарушении правил.

Игэшники же считают, что закон един для начальников и простых людей; по закону референдум главнее мэра и думы. Долго может болтаться в облаках воздушный шар, всё равно упадёт на землю, а если ему помочь, то упадёт быстрее. Начальники не будут отстаивать дутый проект до кровопускания, до перевёрнутых под окнами машин, до булыжников в руках прохожих, а обыватели — которые себя так не называют, самоназвание у них: люди, жители, горожане, но никак не презрительное это слово — будут до последнего биться за чистоту воздуха. Надо только их разбудить, показав силу единения. Это и есть цель митинга.

+

Снег у тепловоза почти убран, солнце не бьёт прямо в глаз, оно схвачено мутной дымкой ожидаемой перемены погоды. Ветер холодит носы, но это пусть, зато не получится людям просто стоять в толпе, будут тереть носы руками и хлопать для согрева ладонями, а те, что держат плакаты, будут прыгать; они ж инициативные, значит, будут терпеть хоть мороз, хоть ветер ради победы.

Толпа собирается после закрытия центрального рынка. Митинг специально заказан на три часа, чтобы люди отоварились и смогли свободно распоряжаться временем. И люди идут, уж очень странные слухи окружают завод, надо бы выяснить, что к чему...
Игэшники захватили под трибуну тепловоз, несмотря на надпись «Проход проезд запрещён закрыт», очередное творение Мешковича. Другая выдумка агента, раздача фирменных ручек «Биггер», вызывает ажиотаж. Моментально расходятся ручки по рукам, и Мешкович ликует, забыв закон толпы: она хватает всё и не даёт ничего.

+

Гляжу я сверху на собравшихся вокруг тепловоза шуян: стали они монолитом, квадратом, объединились в односущество, и бабкины души вписались в квадратные человекометры. Где голубая кровь, где золотая жила, где философский камень? Только в почках, не от ума, от тела, и не философский... лица пусты, сердце каждого бьётся и бьёт других, стикивается с соседским. Стоит ритмичный шум над толпой, будто тепловоз стронулся с места и въезжает в заводские ворота.

Вот доярка, кровь с молоком, в её хлеве корова, молоко с кровью, жертва хозяйского кошелька. Свистящая ругань: натыкался до потыки! ну до потыки же! Ползёт за угол народный герой, освободитель мочевого пузыря... Другой шёпот: тебе не больно? я наступил на твою тень... и в ответ: не сироти меня! Мы вместе, и тень у нас едина, не отвлекай, слушай, смотри на поезд, жди, сейчас они скажут нам правду. А что за они, игэшники ли, альпийцы, думцы — мало кто в народе понимает. Услышали про митинг, пришли, пришлось само, привычка приходить на зов к манку...

Но они — это инициативная группа референдума. Сиб лезет на тепловоз, оглядывает замерший на морозе людской прямоугольник, ужасается внезапному сходству его с древплитой. Тот же принцип: сперва дробится человек, всё личное уходит в шлак, остаётся болото да бабки, живущие в каждом из горожан; а в ком нет бабкиной души — тот на митинги и не ходит... Потом человекомасса соединяется в толпу. Сиб вздыхает, но таков закон ведения информационных войн: дроби и заново соединяй, не зажечь идеей человека отдельного, закрытого влиянию извне.

На тепловоз поднимается охранительница тотемных деревьев, Роботов, Григ и другие игэшники. Стоят они на ветру, не сгибаясь перед лицами горожан, перед лицом горожан, перед толпой... Ветер бьёт сразу со всех сторон, срывает шапки, уносит мысли...

«Биггер кажется полезным, обещает путевку в рай... Заманивает цветными рекламами... Зазывает рабочими местами... Зовёт к прогрессу...»

Власть осматривается вокруг. Всё в порядке, люди спокойны, милиция настороже.

«…но где прогресс? Не в том ли, что наши тотемные деревья пойдут на ДСП? Перемешаются с болотными ивами? С щепой от зверодерева, с волчьими ягодами?»

Сиб по головам пересчитывает людей — так нужно для протокола.

«Самые страшные яды пахнут миндалём и черемухой! Самые бесплатные сыры ведут в ловушку!»

Мешкович прыгает перед камерой, стараясь попасть на плёнку, тянет руки: заметьте меня, я здесь, отрабатываю евры и доллары, прямо на морозе, на ветру, сил не жалею и собственного здоровья!

«Подумайте: к нам пришли чужаки…»

Баба Маша судорожно гремит мелочью в кармане, она как раз идёт из магазина домой, а тут так интересно, но сдачи недодали, недодали сдачи, ах, сволочи, опять обманули ветерана труда.

«…они научат есть сникерсы вместо баранок…»

Вова, пользуясь моментом, тихой сапой срезает одинокое деревце во дворе для новой модели крыла, он изготовляет махолёт, ему нужна, действительно нужна эта ёлка, прекрасный лонжерон.

«…хотдоги вместо борща, заменят древплитами сосновые доски в наших домах…»

Ах, вздрагивает Нат, монстры уже подрались, чувствую, они страшны в голоде! Зачем я оставила их одних до ужина? Хорошо хоть Ишппука с собой взяла, его бы замучили. Тсс, Ишппучек, не шуми, сиди тихо, хороший, хороший...

«Задумайтесь! Комары уходят мертвыми или сытыми, так не дайте им напиться нашей крови, пусть идут ***».

Ветер уносит последние слова Германа Грига.

— Нет пчёл, — кричит мэр, внезапно найденный суровым взглядом Сиба, — нет пчёл — страшнее, чем есть комары! Когда некому собирать пыльцу, она осыпается, и тогда прилетают другие пчёлы, пусть даже иноземные! Добро не пропадёт, мы примажемся к Биггеру, и Главный будет доволен, и я буду... все будут...

Но мэр не звучит, сбивается с ритма, потому что задумывается не об общем, а о частном, на митингах это проявляется внагую. Он замолкает, прячется за спину Мешковича, а тот за спину Максима Семёныча, вышедшего полюбопытствовать на шум, и поскольку Максим стоит в воротах на территории завода, то и мэр оказывается там, чем вызывает совсем радужное веселье митингующих.

«Добьём успех вместе!» — закрывает митинг Роботов, поднимает кулак вверх, что означает: но пасаран, они не пройдут! Улыбается оглушающе, схватывает опытным глазом движения в толпе, видит: сжимают люди кулаки, поднимают руки. Прав был Сиб, что нужен жест и поза, не пронять людей на ветру и морозе иначе как упрощением, стилизацией, преувеличением и акцентированием.

ИГ цепочкой спускается вниз. Вытер выносит из толпы тонкий голос: я буду прав своей правотой! Не вашей! Но голос улетает за забор, слышит его только Мешкович, записывает: в толпе раздавались голоса недовольства.

Последним идет Сиб. Он смотрит ещё раз сверху на шуян, одногорожан, подводит итог, ловит взгляд в упор... Видеокамера; человек возле синего джипа расслабленно стоит, улыбается, будто что-то припоминая, будто он знавал Сиба раньше, в детстве или в прошлой жизни. Знакомый взгляд, упрямый и задорный, зовущий на поединок.

+

Полковник не ожидал увидеть такую толпу. Приехал по Натиной наводке глянуть на митинг, повидать Максима, посмотреть на надоевшего из газет Мешковича, на ИГ и заодно прогуляться в рабочее время. Шуя не Кинешма, конечно, но зато поближе и поудачливее. Приютила Максимку, прибрала к рукам. Достал камеру, снял выступление Сиба и Роботова, сморкающегося в носовой платок. Кадры политика в смешном виде всегда ценны перед выборами, мало ли, он в мэры, а Полковник плёнку продаст другому кандидату, и будет тебе, Роботов, ломка имиджа. Жалко, не цифровая камера, обычная, запустение нынче в тайном обществе. Диктофоны выдают на микрокассетах, жучки больше чёрного таракана, отмычки неполным набором, переговорное устройство вообще размером с мобильник, а должно быть с галстучную булавку, если следовать европейским стандартам. Что делать, что делать, пуст бюджет области, пусты и закрома тайного общества. А Сиб интересен. С таким бы в разведку ходить, на охоту, сидеть у лесного костра, пить травяной чай из закопчённых кружек, разговаривать по душам...

«Ну что ж, — думает Полковник, — достойный противник этот игэшник», — и уезжает обратно в Иваново, в административный кабинет, у ворот завода подсаживая в синий джип уставшего от митинга Максима.

— Привет, Полковник. Шумят... Ничего, напьются, забудут.

— Хорошо бы. Повезло тебе, что праздник на носу. Считай, легко отделался.

— Да, праздник. Ты в Иваново? Подкинь в администрацию, а?

— Я туда и еду, дела, дела...

Приезжают, Полковник кидает джип на стоянке под краснокирпичными окнами старого здания администрации и идёт в свой кабинет, а Максим следом — посмотреть, где это Полковник работает.

— Чаем не напою, извини — ремонт, за чаем в следующем году приезжай.
— И ты заезжай, когда в Шуе будешь, секретарша у меня стол сервирует — отпад!

В кабинете пусто. Диван с клочьями потолочной штукатурки, системник в коробке, а сколько газет, сколько буклетов — уборщице носить и носить на улицу. Полковник снимает с видика полиэтилен, на пол сыпется штукатурка.

— Давай посмотрим, что вышло. Роботов в таком виде, смех, да и только, сморчок!

Максим аккуратно присаживается на диван, подстилая газетку.

— Гляди, Максим, эх, закрыл опять длинный тип, прыгает перед камерой, как насекомое.

— Это наш связист с общественностью, Мешкович.

— Вот он какой. Да, брат, нашли вы связиста... Глянь, тот кадр! Роботов роняет платок, ищет в карманах, а подбородок двойной, как раз в плакат к выборам, хе-хе, а это выступающий с тепловоза, а это...

— Постой. Не может быть!

Максим жмёт на паузу, изображение дрожит, но можно разглядеть и синий глаз, и острый клюв, и белое пятнышко на лбу любимого Максиминого Ишппука. На него было столько планов: и новые виды плит, и новые поколения биггеров, интеллигентных и дрессируемых, всё понимающих, почти как люди, а он пропал, уже несколько дней как пропал из поезда. Машинист утверждает, что не видел никаких синеглазиков, только слышал скрипы и жужжания; экспедитор же ехал в последнем вагоне из-за лёгкой инфекции биггеров, давал им лекарства, не спал, не заметил потери Ишппука, упустил... а он тут, в Шуе. Надо его искать, спасать, чтобы не попал любимый Ишппучек в грязные руки Игшников, да и не должны они узнать правды до запуска завода, иначе не пройти уже экологическую экспертизу никогда.

+

Тридцать первое число, последний день года. Мелькают кадры окончания митинга: игэшники, толпа, мальчик с тонкой ёлкой в руках пробирается в сторону домов, а сам смотрит в небо, будто ждёт Деда Мороза на крылатых санях или голубой вертолёт с волшебником. Полковник демонстративно разглядывает часы. Короткая смена, пора идти, надо успеть купить шампанское. Выключает видик, торопливо жмёт Максиму руку, провожает к выходу. Максим спешит с поздравлениями к Главному, потом к вице-Главному, потом к представителю Наиглавнейшего, потом собирается домой, а такси нет, разобраны перед праздником. Возвращается в Шую в обычной маршрутке среди весёлых шуян с коробками и масками в руках, слушает разговоры о предстоящем карнавале перед кинотеатром «Родина» и о дальнейших планах — купании в сугробах, плясках вокруг ёлки. Велика ёлка в этом году, но в том году была ещё больше, измельчала порода, или администрация не старается как надо. Предлагал же Евген, местный умелец, устроить иллюминацию на площади не хуже Парижа — и фейерверк, и огоньки, бегущие стрелой, — нет, не выделили денег на стёкла, неоны, проводочки и трансформаторы, и увы, площадь будет не столь волшебной, как бы хотелось, ну да ладно, наверстаем бенгальскими огнями и фонариками в руках.

Маршрутка покачивается, Максим засыпает на плече пожилой женщины. Пусть спит, думает она, устал, а ещё всю ночь прыгать, Новый год отмечать, эх, молодежь... построят альпийцы завод, и пойдёте вы все работать туда, к иностранцам, за деньги пойдёте, здоровье потеряете, жалко-то вас как, сил нет...

Расстроена женщина и потому рассеяна, была бы повнимательнее, узнала бы Максима Семёныча, особенно теперь, после митинга. С тепловоза прекрасно были видны и ворота, и люди в воротах, но охранительница тотемных деревьев слишком устала: ждала маршрутку на морозе, сидела у дверей Главного, надеялась встретиться с ним, хотела поговорить, сказать правду — он поверит, поймёт, он хороший. Но некогда было Главному. Двери хлопали, ходили молодые и энергичные, и он их принимал, потому что это его первая обязанность, а разговоры по душам — только в паузу между большими бумагами. Будь он подоступнее, угостила бы вареньем из брусники с заповедных мест, сушёной дала бы клюквы в сахаре, чаю из зверобоя с красными листиками лесной земляники. Поговорили бы, поняли друг друга, и Главный прогнал бы альпийскую компанию. Не удалось. Может быть, в следующий раз... Устала охранительница, очень устала, а надо успеть ещё проведать большую ель на площади.

Сколько боролась охранительница с новогодней вырубкой хвойных деревьев, но не отменяют бюрократы варварский закон. Рубят ёлки, не глядя в праздничной суете, что за дерево. Любое берут, лишь бы побольше да попышнее, а это, нынешнее, из тотемных. Хозяин уехал на заработки в Мурманск, не первый год там живет; писал, что посадил в сопках карликовую ель да и затотемил её по всем правилам, а эта осталась бесхозной, без владельца — вот и срубили, и попрощаться с ним некому. Придётся ей, она же охранительница, каждое дерево в лицо знает, каждому веточку пожимает при встрече, а после той истории, что несколько лет назад произошла прямо на площади перед кинотеатром, особо внимательной стала охранительница — как Новый год, так идёт к ёлке, смотрит, не тотемная ли она.

+

История была такова: срубили ещё при позапрошлом мэре ель. Молода была ель, но велика выросла, а по молодости и зелена, как липа весной. Не было тогда ещё у охранительницы мыслей проверять новогодние деревья на тотемность, люди страх имели перед высшими силами, ни у одного лесоруба топор не поднимался чей-то тотем загубить, а тут сплоховали. Меняются люди, мельчают, кривятся, как болотные деревья.

Установили ель на площади. Стояла ель, сникала понемногу, ветки вниз клонила, так что игрушки спадали прямо в сугроб на радость мелким детям, вниз по иголкам падать легко, а вот обратно как против шерсти, не повесишь, не уколовшись. В чём дело, никто понять не мог, то ли зима ожидается тёплая, то ли год неудачный... Пришёл на площадь мальчик, с виду обычный мальчик, встал у ели и начал смотреть на неё, неотрывно смотреть и печально. Весь день он простоял в сугробе, упавшие игрушки отдавал другим детям: не игрушки были ему нужны, совсем не игрушки. В темноте уже, как рассказывали потом ночные гуляки, подошёл мальчик вплотную к ёлке, обнял её и прирос.

Потом, подняв старые архивные книги из запрещённых в Советском Союзе, охранительница выяснила, что такое случалось и раньше. Когда тотемное дерево рубили до смерти хозяина и оно начинало умирать, то хозяин делился собственной жизнью и получалось всё наоборот — не дерево спасало человека, а человек дерево.

Родители догадались прибежать на площадь только к утру, люди подсказали, где их сын. А что изменишь? У него и корни, и ветки, обратного хода в простую человеческую жизнь уже нет, никакие врачи не взялись разделить мальчика и ель, ставших единым целым. Отвезли родители Кибера домой, и стал он жить в большой комнате, в собственном мире, пока не купили ему компьютер да модем да приходящий Стас не научил компьютер включать, а с Интернетом Кибер уж сам разбирался. Корни-то у него деревянные, да голова правильная, логическая.
Затем Кибер отъединился, кибердом себе отстроил, четыре стены и забор, чтобы корни никто повредить не мог лопатой снаружи. Люди алюминий ему носят и медь, за то любуются из-за стен самодельными устройствами, исполненными в оригинальном киберстиле: антеннами, флюгерами, вёдрами-водоносами, баней-самотопкой, ветряком на случай сбоя в работе электростанций. Только Кибера самого не видят и Викторию, Киберов компьютер в стеклянном корпусе, потому что за стены кибердома вход запрещён. Нажимает Кибер на пульте одну кнопку — чай готовится, нажимает другую — жалюзи закрываются, третью нажимает — дверь отворяется сама для почтальона, сама и затворяется, а сидишки и эрвэшки потом конвейером подъезжают: не хочет Кибер почтальона видеть, как и других людей. Почти хорошо, но кажется Киберу иногда, будто он в Виктории живёт, будто стены стеклянные кругом, хотя они алюминиевые и медные. Входит жизнь сквозь прозрачные стены вместе с криком детишек, радующихся флюгеру-петушку, проникает вместе с почтальоном, принёсшим газеты, стучится в аську с друзьями, считывается с присланной Тулом эрвэшки, рвётся с Натиного адреса через модем — всё равно боится Кибер за корни, а ещё больше боится нечаянно на мир повлиять тотемными силами. Потому запирает он ворота крепко-накрепко на киберключ. Так и идут мир с Кибером параллельными курсами, и между ними недоверие стеклянной стеной.

+

Шуя близится, маршрутка подскакивает на неровной дороге, охранительница начинает думать о будущем. Кибер, древесный кентавр, вырос не хуже обычных людей, наоборот, лучше обычных: логики у него больше, воли и упорства. То есть тотемные деревья людям придают хороших свойств, а не отнимают их, как считают экологи из Иванова, те, что тотемные деревья рубить разрешили и отменять постановление не хотят, — а мы Кибера к борьбе приложим как факт и документ, вдруг одумаются.

Максимина голова падает с плеча охранительницы, он вздрагивает, просыпается, извиняется вслед уходящей женщине и едет уже до конца, на остановку универа, ближнюю к заводу, мотая головой в надежде забыть странный сон.

+

Ни слова правды не соврав, приближаю я время повествования к моменту праздника на площади. Все смотрят вверх на меня, летящего над ёлкой; фонарики отражаются в блестящих перьях, сияют краше гирлянды, я счастлив бытиём! Сегодня единственный день, когда не прячусь я, парю видимым, всё равно никто не признает меня аггелом своей реальности. Я спецэффект, я вызван городской администрацией, местный умелец Евген соорудил мне крылья, провёл электричество к нимбу; я не чудо, я поделка.

Прекрасное время, не вру во внешнем: все гуляют в костюмах, и я среди них кажусь ряженым тоже. Могу спуститься вниз и ходить в толпе, то ли ёлочная игрушка, то ли человек обыкновенный крылатый. Брожу, вспоминаю толпу утреннюю, страшную безликостью, заряженную на единую мысль и действие. Не мог я утром спуститься в неё и осесть даже невидимым, было мне жутко, и тяжко, и грустно; сейчас же, без пятнадцати полночь, я спокоен в собственном моём виде, осеняю всех крылами и радуюсь не монотонности толпы, слепленной в геометрию, а шумному праздничному разнообразию её. Разбиваются люди по группам, по друзьям, по родственникам, пересекаются, здороваются, сходятся в одну компанию, расходятся на другие, будто танец или дружная работа. Всякий личность, всякий отделен, всякий сам по себе, но все вместе — структура умная, как дерево над новогодней площадью.

Близится час икс, обычно дающий юзерам трафик, нынче же дающий радость свободного единения. Люди собираются у ёлки, маски и костюмы, грим и блёстки, без пяти, достают шампанское из глубоких карманов, выкапывают из сугробов. Салекс стоит с Судивом, не зная, что он Судив; Тул прыгает с Карпентером, он не веселится, он колбасится, ибо стиль его таков; Максим рядом с Сибом, помогает вышибить пробку, не замечает Ишппука, проходящего почти у самых его ног; и Ишппук не узнаёт хозяина в чёрных очках с длинным носом; Дэдэ не узнаёт Нат с пружинками на голове и страшной зверюшкой на поводке, зверюшка незнакомая, значит, не Нат это совсем, а конкурент-монстровед; Нат не узнаёт никого, не видит, шапка съехала на глаза; Квик проходит мимо Евгена и бросается на шею Власти, потому что он сегодня Кактус, а кактусы Квик любит, она нарядилась почётным кактусоводом и даже тотемный с собой принесла в ёлочных игрушках, кактусные игрушки продают только в Африке под Новый год, но Африка далеко, хоть так хочется съездить! Соригинальничала Квик, не дерево выбрала тотемом, а кактус. Его поливать не надо, да и у монитора хорошо растёт, что может быть приятнее, чем родное растение рядом каждый день, толстое, довольное и бодрое?

Назарка нашёл рукавичку под ёлкой. Не ту, не ту рукавичку схватил! Теряет, поднимает уже другую, не заметил подмены. Успел я выдернуть у Феньки из кармана её перчатку, расшитую человечками, да и подменил, а почему бы и нет? Я вижу возможные варианты будущего, пусть Фенька ходит, смотрит вокруг, найдёт у Назарки — оба будут рады; а первую рукавичку кто-то другой разыщет и вернёт хозяйке, так и развернул мир маленько, аггельская новогодняя коррекция...

А вот и Роботов танцует с госпожой Ли Син, с бенгальскими огоньками, с дождиком на плечах, она в утеплённом халате с драконами, он в смокинге, подбитом мехом, оба в масках зайчиков, нипочём не узнать друг друга; а рядом Мешкович с Древной, он-то узнаёт, заранее вычислил, что за костюм да на какой машине приедет, чтобы набиться в друзья, пока она расслаблена шампанским с клубничкой, что торчит в рюмочке из заветного кармана Мешковича на пару с ручкой «Биггер», шампанское булькает, но не проливается — опытный он, Мешкович, массовик-затейник, даром не скажешь.

Бьют куранты в Москве, а в Шуе на площади слыхать их из наушников неопланетянских плееров, из писка наручных часов у людей посолиднее, из полифонических песен мобильников, и колокольня шуйская от резонанса начинает раскачивать колокола второго яруса, так что звучит тоже, немного с опозданием, но отмечает Новый Год в Шуе двенадцатью ударами. Не столицы мы и не модемы, ловящие трафик с первого мгновения; мы — провинция, секунды нам не важны.

Все шуянетчики на площади, и форум с удивлением не находит никого, кроме Кибера. Кибер празднует Новый год наедине со всем миром, праздник получается круглосуточный — это здесь двенадцать ночи, а во Владивостоке все уже напраздновались и спят, а в Лос-Анжелесе закупают соусы для барбекю и гормональных индеек, боятся нового високосного года, готовят ему подношения. Только Шуянет гуляет в оффлайне, потому что в Шуе Новый год — прямо сейчас. Шуи нет, или Шуя есть не здесь, а в реальности; Шуя-сеть замерла, не поздравляет, не здоровается как обычно традиционными: хай! хелло! и некому ответить Киберу: прив! как жизь?

Но срабатывает рефлекс полуночи, Судив вспоминает о сервере, как он? Салекс начинает скучать на площади: холодно, и народу много, а дома компьютер выключен и одинок, первый раз за полгода, в прошлый раз был грипп, в этот раз — праздник... Квик задумчиво покусывает кактус в горшочке, мёрзнет он, африканский же, не наш, ему бы к тёплому монитору... Нат направляется к дому с сонным Ишппуком, она-то компьютер не выключала, оставила монстрам, пусть наиграются до одури, заснули уже, наверное, головами на клавиатуре, сейчас приду, разгоню по кроватям... Все вспоминают друг о друге, почти незнакомые в реальности, хорошо знакомые в сети, и возникает Шуянет без проводов и модемов, просто так возникает, не зря вижу я нити, соединяющие всех, а если вижу я — пусть и аггельским только зрением, — то почему бы не быть им вместо проводов?

Кибер чувствует наконец присутствие друзей на экране, и не только их: новогодний Шуянет подцепил весь город в праздничном единении, и тех даже, кто с компьютером не знаком, но знаком с Салексом, и просто тех, кто сегодня весел и чувствует связь душевную со всем миром.

Новый год!

+

Возлетаю я над удивлённой толпой. Завтра пусть говорят о странном видении — не боюсь быть пойманным в сети! Никто не поверит, никто не поймает, у меня карман, а в кармане дыра, из неё сыпятся разноцветные конфетти, блестящие и матовые, лёгкие и тяжёлые, круглые, квадратные, мелкие, крупные, для всех!

Падают на головы, на ресницы, на носы и лбы, и на руки, протянутые вверх, к новогоднему чуду; падают и превращаются в снежинки, льдинки, блескучие колючки, белые плюсики, это оно, новогоднее изменение, нельзя без снега торжествовать в полный отрыв — зима же, не альпийская, а наша шуйская зима с санками и лыжами, коньками и снеговиками, тропинками в городском парке, сугробами на крышах; всё закроет снег, всё сровняет, сплюсует, сметёт все проблемы, какие могут быть проблемы в такой красоте, проблема слово мелкое, скучное, оно про мусор на улицах и облупленные здания, кухонную ругань и разборки думцев, статьи Иван Иваныча и предвыборные плакаты, внезапный дисконнект и неприезд такси, красота не имеет проблем, она их не знает, она выше их, как небо, и ниже, как земля под ногами, она объединяет всё немеханически в естественное единство: дома плюс ёлки плюс кактусы плюс люди плюс звери плюс монстры плюс компьютеры плюс звёзды на небе плюс фонари на снегу плюс огоньки гирлянд плюс снег плюс радость плюс любовь минус проблемы плюс одинокий Аггел Осеняющий, летящий над колокольней.

+


Postscriptum:
9 из 24
©  Астролябия
Объём: 0.611 а.л.    Опубликовано: 01 06 2008    Рейтинг: 10    Просмотров: 1066    Голосов: 0    Раздел: Не определён
«Оффтопия_8. С супостатами не водимся»   Цикл:
Оффтопия
«Оффтопия_10. Хлебный заказик»  
  Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Библиотека (Пространство для публикации произведений любого уровня, не предназначаемых автором для формального критического разбора.)
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
 Никого нет
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.05 сек / 29 •