Литературный Клуб Привет, Гость!   ЛикБез, или просто полезные советы - навигация, персоналии, грамотность   Метасообщество Библиотека // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Блестят росинки.
Но есть у них привкус печали,
Не позабудьте!
Басё
Астролябия   / Оффтопия
Оффтопия_18. Воду, огонь, медь!
Мешкович плывёт в тумане уже не первый день. Столько работы навалилось на двойного агента, что хоть делись с конкурентами. Ну уж нет! Выдержу, смогу, добьюсь, думает он и продолжает литературную битву на всех фронтах.

На первом фронте разборки с ИГ и её домыслами о крупном инвесторе, заводе по глубокой переработке древесины, чуде экологической чистоты технологий, «Биггер Древпродукте». На втором — перпендикулярная работа, уничижение подлого загрязнителя воздуха и вырубателя деревьев Михаэля Биггера, его приспешника Максима Семёныча и их гадкого завода. Фронты пересекаются в тонком месте, но если перепрыгивать с линии на линию аккуратно, никто не догадается о двойственной сути агента. Главное — не расслабляться и никому не доверять. Кроме того, нужно помнить об автобиографии шуйского мэра, скоро показывать болванку. Дополнить повествование героическими эпизодами можно будет и потом, после референдума. Мэрские выборы через год, то есть книга должна разойтись по читателям месяца через три, не раньше — иначе забудут к нужному сроку подвиги главы города, но и не позже — не успеют прочитать и осознать необходимость выбрать мэра на второй срок.

Чужая биография... Не своя. Шелохнулась сумеречная душа Мешковича, вспомнила юность, первый стих, написанный после некоего события личной жизни ещё зелёного совсем, но подающего надежды реаггента. Стих был посвящён вольности, свободе от редакторов, счастью бестормозного писательства. Тогда Мешкович хотел рассказать всё всем обо всём и обо всех, раскрыть людям глаза на... что? Просто раскрыть. Показать мир, чёрт побери, солнце над головами, цветы на клумбах, девушек в мини-юбках. Позже желание модифицировалось в пиарные разработки, сейчас же, под грузом противоречивых дел, снова возникла потребность выпустить пар, почувствовать эфемерную независимость от надоевших донельзя заказчиков.

Мешкович разгребает документацию, делит круглый рабочий стол на четыре части. Три под пиар, одну, меньшую по площади, под стихосложение. Начинает работу.

«Уж не воспеть ли высокие трубы, гордые изгибы конвейера, стальные конструкции завода, уж не прославить ли чёткий силуэт инвестора на фоне Танковых гор, сверкающих в восходящем солнце».

Уж не воспеть... Мешкович вспоминает поэтически-телефонный опус Карпентера и передвигает стул к другой части стола, где завод нужно ругать, а экологию защищать. Хвалить завод будет уже в ответ на злобные экивоки ИГ, иначе трудно, нет здоровой агрессии к нападающему противнику. Это не шизофрения, это рабочая двойственность пиарщика.

«Эх, куда смотрела шуйская дума, чем мыслила мадам Ли Син, о чём мечтал главный думец, когда поднимали руки за строительство? Не мы запрягаем капиталиста на работу и очищение наших лесов от кривых деревьев, напротив — капиталист запрягает нас на вырубку природного богатства, берёзок и осинок, сосен и елей, на изничтожение тотемов, на уход от традиций исконных, корневых вплоть до подмены ихними, буржуйскими, протестантскими: святость человека на земле определяется его доходом, раз есть доход, значит, Бог любит и даёт возлюбленному чаду по делам его, и открывает чадо бутылки нательным крестиком, и пьёт нектар, свой долг семикратно получая здесь, а не по возвращении...»

Нейдёт и эта тема у Мешковича, нет полемического настроя, вместо него настрой поэтический приманивает сесть за третью, наименьшую зону настольной поверхности, забронированную под свободные стихи.

Недаром смотрят косо на Мешковича коллеги, думают, уж не в стол ли пишет? Известная болезнь рекламных агентов: как осточертеет жить по законам заказчиков, так тянет то роман написать про жизненный угар, то стихи сложить про свободу воли. Попался, как видно, Мешкович во цвете лет в старую ловушку. А он и попался, и не жалеет о том, потому как луна видна поэтическому взору, потому как ветер, и стаи птиц над городом, и, кажется, мир опять имеет смысл, не книжный, писаный прозой, а природный, расцвеченный рифмой.

Среди людей простых и среди редакторов с заказчиками ходит Мешкович, как тень, спрягает звуки на нескладный ритм в процессе разговора либо стычки. И не такое погружение в стихию знавал наш агент, был молод и потому успешен, даже калинку-малинку пел как Каринку-Маринку, летела кровь вразнос. Рая и Ада, мне б вздоха и взгляда, мне больше не надо... Потом ушёл в мрачный запредел, как видно, Аду Рае предпочтя. Ах, всё живое из яйца! — сказал омлет протухший, отборными гордясь червями. Но что былое вспоминать. Человек, пишущий стихи, напоминает какающую собачку: лапки его дрожат, хвост напряжён, нельзя предстать в позорной позе перед чужими глазами. Рекламность избрав профессией, поневоле ушёл Мешкович в оттачивание профпригодности, в повышение звуковлияния, в понижении процента не действующих на подсознание слов, сгорел дотла, боялся не просохнуть... Болезни плохи для жизни, но хороши для творчества, для жизни же хорошо здоровье, продуманный имидж, крепкое рукопожатие и злость в изымании денег.

Поэтому, поборов искушение поэзией после обычной путаницы аллюзии с аллитерацией, подвигается Мешкович на последнюю долю стола и продолжает работу над автобиографией шуйского мэра. Очкастая кожаная агентша, подкинувшая халтуру, накидала лёгкий план, начала писать, но от проекта вовремя отказалась, поняв, что не сможет преодолеть женскую привычку рассказывать о лучшем для лица цвете помады и правильном подборе туфель на церемониальный выход пред очи Главного.

«Я уроженец простой деревенской семьи, мать моя родила меня в сложные для страны времена, поэтому не могла я думать о кружевах, не могла о вышивках (зачёркнуто), не мог об охоте и рыбалке, все мысли были лишь о бедном государствушке (исправлено Мешковичем: государстве), переживающем период обустройства и восстановления».
Мешкович работает воодушевлённо, он поймал волну исторического авантюризма, сел на поток, понял как сублимировать двойную жизнь в жизнь параллельную, сильную, честную. И мэр, прочитав про себя, прослезится и искренне поверит, что не всё здесь враньё, что не такой уж он старый, толстый и ленивый, что выбрал он верную дорогу судьбы. И читатели поверят тоже и сделают его снова мэром, если только другой пиарщик не напишет более проникновенную историю о другом кандидате, Роботове или Журчалове или — свят, свят, свят — новом, неизвестном человеке, не увязшем ещё в бюрократических когтях, не наполнившем папку компроматом в секретном ящике мэрского стола, и нельзя на него надавить, нельзя повлиять авторитетом, господи еси, мимо пронеси, не подгадай...

Кругл стол Мешковича, вертится агент вокруг него, будто участвует в столоверчении, вызывает духа, или музу, или меня, Аггела Осеняющего, для помощи и содействия, для создания пиара мощного, успешного, высокооплачиваемого. Нет бы не вдохновения просил, а отдохновения от работы столь неправедной. Вот снова он на стороне Биггера, пишет частушки для любимой народом певицы Рашпиль. Споёт она про стройные трубы, споёт про разноцветные дымы, пойдут люди ставить кресты на бюллетенях в нужной графе. И для ИГ надо писать частушки, пусть поют в ответ певице Рашпиль, направляют людей голосовать против завода.

Садится реаггент между ИГ и Биггером, слева белый лист за, справа белый лист против, начинает сочинять одновременно, антагонистически подталкивая процесс с каждой стороны на соседнюю.

Шуя, малая отчизна,
Ждёт влияния извне, —

пишет он внезапный вдохновенный почин и на листе левом, и на листе правом, для экономии времени и сил, ведь продолжение может изменить мысль в любую сторону.

Не жалея наших жизней,
Отдадимся новизне! -

счастливо завершает левую фразу. Нет, не так, двойная получается мораль: с одной стороны, новизне отдадимся, с другой — жизни не жалея... Перечёркивает и пишет опять:

Ой ты, Шуя, город славный,
Биггер скоро к нам придёт.

Вот это действительно хорошо, качественно, по-частушечьи звучно, сгодится и ИГ, только конец продумать нужно всерьёз. Сейчас, сейчас, секунду, мозговой штурм, три, два, раз...

Будет в городе он главный

(как раз годен налево. Итак.)

И на ёлки нападёт.

Это для ИГ, отлично, пусть будет так, но нужны ещё варианты.

На работу нападёт.
Сразу в мэры попадёт.
Никогда не пропадёт.
В Шую счастье приведёт.

Вот! Счастье! Это налево, все остальные для ИГ. Впрочем, никогда не пропадёт... ммммммм... нет, пожалуй, тоже ни рыба ни мясо. В мусор. Здесь надо более жизнерадостно, утверждающе, мажорно, весело, объёмно, грациозно... был и я поэт, и буду, и сейчас я есть поэт ради свободы выбора товара, реализуемой через деньги заказчика.

Биггер крышу нам починит,
Выпрямит дороги.

Рифма, рифма, где ты?... кончине?... немчине?.. настоящему мужчине? Да! Заманим женские пассивные массы воспользоваться их избирательным правом.

Он наставит роги.

Нам? Роги? Не туда ведёт муза, не нужно страстей, любви и ревности, не тот жанр, пропаганда должна быть простой и ясной, чтобы люди поверили, чтобы пошли за словом, как за горящим факелом. Однако каковы немцы — роги, значит, нам, русским!

Нехорошему немчине МЫ наставим роги!
Растудысь, домой катись по кривой дороге!
Раздолбай, едрёна-мать, ноги о пороги!

Тьфу, опять против.

Мешкович хватается за голову, рвёт листки в клочья, затем, осенённый новым, истинно частушечным вдохновеньем, нервно пишет поперёк всех линеек первой попавшейся тетради, раздирая страничку острым карандашом:

Глядь, нагнали людям страху,
* Европа, Древпродукт,
Гнать тя на фиг, или **
или в ** и **!!!

И уходит в ночь.

+

Певица Рашпиль отличается капризным нравом, но для симпатичного Мешковича и весьма перспективного Максима Семёныча она готова петь почти задаром, за какие-нибудь несколько тысяч, одноразово, безналогово, отдельной платой за каждое выступление. Она вложит всю душу, весь молодой запал, лишь бы строился великолепный европейский завод, лишь бы текли инвестиции в родной город, так уставший быть провинциальным захолустьем. В столицах жизнь, культура, певицы там зарабатывают уже не тысячи, а десятки тысяч, там понимают настоящее искусство, а здесь, в болоте, люди только глупо радуются и начинают танцевать смешным манером, не въезжают в глубину текста про разлуку, ревность и любовь до гроба. Нет культуры у местных, ой, девчата, нету.

Древна, редактор «ШИ», женщина бывалая, неоднократно участвовала в боях за светлое будущее города, за что и была приглашена Мешковичем отстаивать завод. Она пришла с командой Иван Иванычей. Журналисты Ивановы сразу согласились выступать перед публикой и убеждать шуян в безопасности производства древплит.

Команда противодействия референдуму сформировалась.
+

Наконец-то игэшникам стал понятен план пиар-компании завода. Они внимательно изучают выходки умного противника, посещают все концерты певицы Рашпиль и выступления Иван Иванычей. Задумал Мешкович обаять студентов, школьников и одновременно людей пожилых, наделённых природным возрастным авторитетом. Молодым шуянам он предложил поучаствовать в спортивных соревнованиях, микроолимпиаде, биггероаде, как остроумно назвал её реаггент, объясняя Максиму замысел: прыжки в мешках с опилками; лазанье за вымпелом с надписью «Биггер» по металлическим трубам, символизирующим трубы завода; плавание в резиновом бассейне со специально заказанными рекламными надписями на стенках «Распахнём окно в Европу!» и «Биггер не тонет!»; пауэрлифтинг на кубок Биггера; и, наконец, шикарный показ бодибилдинга, совмещённый с сеансом бодиарта флуоресцентными красками, чтобы слово «Биггер», украшающее здоровые тела, горело ярким пятном на фоне серой студенческой общаги, возле которой и решено провести праздник идеологического спорта. Для людей пожилых подготовлены публичные лекции Иван Иваныча о пролетарской красоте прямоугольных древплит в жизни людей, о возвращении к истинно коммунистическим идеалам путём ловли потока инвестиций, об оздоровлении общества расслоением на классы с последующим усилением межклассовой борьбы.

Также Биггер планирует заспамить город предвыборной агитацией, засунуть рекламу в любую почтовую щель, атаковать горожан массовыми выбросами листовок; Сиб узнал, что уже нанят вертолёт Ми—8, прилёт которого вызовет дополнительную суматоху в военном городке, спровоцирует предвыборный психоз. А трубу, трубу заводскую видели? Максим Семёныч нанял какого-то умельца, и тот украсил её бегущими огнями, как новогоднюю ёлку. Мамы водят детей по вечерам смотреть на завод. Бездельник Мешкович, не уследил!

А Мешкович и не бездельник, для равновесия сторон он попытался разжалобить потенциальных спонсоров референдума; правда, пока безуспешно — обещали помочь, но не прямо сейчас. Сказали, как получится. Пока же Мешкович передал Роботову тексты антибиггерных частушек и рекомендовал задействовать не заворожённых трубой детей. Завод права не имеет использовать агитаторов младше шестнадцати лет, могут быть неприятности. Игэшникам же ничего не грозит, голос народа есть голос народа, пусть и тоненький детский. А уж бабушек и студентов чур не трогать, делиться надо по-честному.

Всё просчитал Мешкович, кроме творческого противодействия ИГ его пиарным задумкам. Герман Григ направил на биггероаду Валентина, юного борца с наступающей тьмой. Валентину можно доверить столь важное дело, да он и сам стремится в драку, торопится приложить силы хоть в мирном перетягивании каната, хоть в расписывании тела буквами — пусть тела и не слишком билдингового, зато принадлежащего честному человеку с чистыми идеалами. Помня наставление Сиба о боях без правил в тёмном переулке, где нет норм нравственности, а есть только да или нет, победил или ушёл побитый, Валентин готов пойти на некоторые нарушения ради завала вражьей акции. Залезая ногами в мешок с опилками, он сперва надевает туфли на каблуке-шпильке, одолженные у знакомой студентки. Острый каблук рвёт льняную тряпку, нога встаёт в опилках крепким штырём, и Валя бежит до финишной ленточки не как другие три участника, переваливаясь с боку на бок, а прямолинейно, срывает ленту и только тогда падает, подвернув неудобный мужской ноге туфель. На трубу Валентин лезть отказывается из-за травмы ноги, но лишь для вида, для экономии сил. Он ждёт нагрева воды. Дан старт, спортсмены ныряют в дрожащий стенками бассейн, Валентин достаёт спрятанный в плавках гвоздь и прокалывает податливое сооружение. Вода рвёт резину и вмиг сметает трибуну с восседающим жюри в составе Мешковича, Максима Семёныча, Древны, ректора универа и пары Иван Иванычей, взятых для пущего количества.

Финал смазан, дрожащие парни не расписывают тела, а молча убегают в приютную общагу, где ждут их студентки с махровыми полотенцами и горячим глинтвейном, на скорую руку сваренным из поддельного кагора. Максим молча уезжает на завод, бросая Мешковича и административный балласт в неостывшей луже. Призы остаются невручёнными, чего и добивался сухой Валя, заранее спрятавший одежду в герметичный целлофановый пакет.

Певица Рашпиль повержена другим, не менее элегантным способом. После каждого выступления к ней, еще горящей от сценического допинга, подходит радостный до кончиков ушей Роботов и вручает шикарный букет красных роз. Зрители внезапно осознают связь между ИГ и Рашпиль. Энергия, выплеснутая за дело Биггера, внезапно начинает работать против него, частушечные слова Мешковича забываются вмиг, а картина вручения роз Роботовым остаётся в памяти людей, разогретых высоким искусством протяжного пения.

Против Древны работают папарацци. Всякий раз, когда она выходит из ворот редакции, обедает в «Сударушке» с Мешковичем, возвращается домой, её наблюдает юркая камера, направленная прямо в лицо при любом, самом жёстком освещении. Вспышка оттеняет морщинки, синяки под глазами, седеющие локоны. Утром Иван Иваныч вынимает из почтового ящика редакции фотографии, и Древна всё менее охотно хвалит завод на страницах «ШИ». Мешкович с его фотобоязнью не имеет сил просить Древну не бросать начатого. Страх к фотовспышке в агенте тот же, что к свободному падению, и даже преобладает.

Иван Иванычи тоже не стремятся больше писать разгромные статьи про организаторов референдума, и вовсе не из-за фотографий. Нашёлся дотошный тип, который красным фломастером правит кривой слог Иван Иваныча на страницах каждого номера «ШИ» и подбрасывает почёрканные номера на стол в приёмной мэра. Мэр читает, вызывает то корреспондента, то саму Древну, прилюдно их стыдит и требует повысить качество работы.

— Вот что это, что? — кричит мэр трясущемуся Иван Иванычу. — Как понять: оценка мэра работы коммунальных служб? А как это перевести? Речь Максима Семёныча неоднократно прерывалась слушателями аплодисментами? Идите вон, и чтобы слушателями аплодисментами больше речь не прерывать! Бездари. Разгоню.

+

К исходу агитационного срока остаётся у игэшников один непобеждённый противник: листовки и настенная реклама Биггера. Антирекламу без денег не закажешь, банковский счёт ИГ пока пуст. Самоделин, директор ситцев, ушёл в тень, как денег не давал, так и не даёт. Видимо, сработала информация из заветной папочки агента, или же Самоделину безразлична судьба референдума, а причастность к правому делу — лишь выдумка жёлтых газетчиков. Бывалов, глава района, хоть и выступил бесстрашно пред самим Главным в защиту картофеля, взращённого крестьянами на натуральном навозе, не принимает ни охранительницу, ни самого Сиба. Запирает дверь кабинета изнутри, вызывает то одного колхозного начальника — с тяжелой сумкой, то другого — с картофельным мешком. Звенят они шариковыми ручками, булькают водой, аппетитно хрустят важными бумагами, чокаются от напряжённых районных будней, не дающих взглянуть на городские проблемы.

Нет у ИГ денег, но есть идеи, приходящие свыше всем действительно нуждающимся в них. Осознай себя голью, и выдумки схитрить будет не сложно, они схитрятся сами.

+

Ровно за неделю до референдума, когда Мешкович уже потирал руки, предвкушая идеологическую победу более перспективного в денежном смысле Биггера, ИГ приступила к ночной нелегальной вылазке, подобно пламенным революционерам на втором этаже музея, только ещё не забронзовевшим, а живым, настоящим, подпольным пред лицом классового врага былой революции. Станок, привезённый мужиком Поликарпом из германских мест, давший вдохновение проныре Гришке начать издание «ЖЫ», станок, работавший на своём веку и у бригады фальшивомонетчиков, и у первого десятка редакторов нынешней «ШИ», снова в бою.

Захват краеведческого музея происходит быстро и легко. С вечера в здании остаётся одолженный у Нат монстр Макар, сам вызвавшийся принять участие в акции. Он сворачивается клубочком на дне будёновки Михаила Фрунзе, притворяется шерстяным подшлемником. Ровно в двенадцать ночи Макар режет провода сигнализации в просчитанном Сибом месте, подаёт условный знак карманным фонариком. Игэшники без труда вскрывают ветхую дверь и уже через семь минут после начала операции проникают в здание музея.

— Воду, огонь, медь! — раздаётся Сибов глас.

Герман включает фонарь, волочёт к станку типографские краски, медную пластину с зеркальной листовкой, бумагу, ветошку, керосин. Начинается работа. Роботов набивает форму, протирает поверхность, накладывает влажный лист, Сиб прокатывает бутерброд сквозь стан — и снова, и опять, раз за разом, всю ночь. Мокрые листовки развешены по всем углам и окнам, где сохнут, приобретают пиарный вид. К утру игэшники передают связки листовок, обернутых крафт-бумагой, через дверь в тележки и тачки странных, слишком интеллигентных с виду дворников. Макар кладёт возле повреждённого провода сигнализации дохлую мышь, найденную накануне, будто он и ни при чём, будто мышь понюхала провод, откусила на пробу разноцветную изоляцию, умерла от голода и разочарования. И ИГ ни при чем: все музейные экспонаты на месте, станок стоит, как прежде, незыблемой глыбой, разве что лоснятся свежие пятна на валах и запах растворителя несётся по музейным коридорам.

Где они, листовки Мешковича, где яркие надписи «Биггер»? Кто видит их, кто читает, когда рукотворные офорты разгильдяйски кричат от имени ИГ ударным слоем поверх вчерашних агиток, а запрет на предвыборную рекламу уже послезавтра, и не успеть Мешковичу раскрутить типографскую машину на новую дозу печатных слов. Весь город встал перед тревожно пахнущей керосином наглядной агитацией. Живая человеческая мысль выражена кривыми буквами и неумелой композицией, однако это и есть подпольный шарм правды. Тот, кто предпочитает профессиональный пиар, поведётся на глас Мешковича; тот же, кто заглядывает за буквы и плоские образы, поверит мнению оппозиции. Именно на думающих людей, которых в Шуе становится всё больше, и сделала ИГ ставку.

Пусть певица Рашпиль поёт о заводских трубах, пусть Иван Иваныч пишет статьи о гниющих лесах, пусть Водосёлов глаголет о прибыли на публичной дегустации шуйского бальзама, пусть угрожающе молчит Главный. Люди, проснувшиеся от пения биггеров, уже не доверятся бездумно начальственным приказам, а пробьются через внешнюю их форму к внутренней бумажной сути.

+

Если прав Главный и жизнь идёт по намеченному плану, что происходит на центральной площади перед кинотеатром «Родина»?

Знаково, за три дня до референдума, преобразился старый герб Шуи размером пять на пять метров. Не одно десятилетие провисел он на чугунных цепях над тем местом, где два раза в год вырастает трибуна для городских начальников. Перед праздниками герб подкрашивали то нитрокраской, то маслом, в последнее время даже и акрилом; нарисовать же утверждённый летом новый герб ещё не успели, а теперь и не потребуется. Мыло, бывшее на гербе, само собой или силой глянувшего на него биггера свернулось кусками краски, очистило прямоугольное место, показав основу герба — обычную древплиту.

+

Синеглазые монстры появились внезапно. Они вышли из Марьиной рощи, спустились с Танковых гор, вынырнули из окружного болота и проникли в центр города с сосновыми ветками в длинных клювах. Две тысячи человек видели их церемониальное шествие. При свете солнца, при ясном небе и прозрачном воздухе биггеры молча, несуетно шли в люди под обновлённый герб. Встали перед кинотеатром «Родина» и выложили деревянные поноски в ровную плиту размером со всю площадь, окружили её по периметру. Дождавшись темноты, начали танец биггеров, подобный тому, что наблюдал отец Михаэля в альпийских горах. Стойкий дух формальдегида перекрыл людям кислород; правда, через день горожане к запаху привыкли. Если был бы тут отец Михаэля, он схватился бы за голову, потому что сбылась его давняя мечта: биггеры прижились наконец среди людей и начали плодиться и размножаться вне загонов и убежищ.

Охранительница деревьев прибежала на площадь сразу, как услышала горячую новость, и нашла биггерных личинок в пустотах дрожащей ещё от стука лапок плиты. Экологолики немедленно выставили общественную вахту, чтобы никакие силы не помешали произойти ожиданному чуду. Экологолики привычны к вахтенному методу ведения жизни: две ночи просидят у костра, потом заснут на трое суток, потом съедят сразу пять обедов и ужинов — и снова готовы бесконечно смотреть в ночной огонь.

+

Такова расстановка сил в городе перед референдумом, перед тем днём, который может дать слову народа силу, превосходящую власть начальников и бюрократов. Первый референдум в области, последний референдум в России. Скоро, испугавшись референдумного бума, Наиглавнейший запретит излишнюю вольность, поставит на дыры ветхих одежд свежие заплаты и преградит доступ свободному воздуху. Любой админ боится компьютерных вирусов и червей, латает дырки в софте ради безопасности юзеров. Любой же властитель боится заразы вольнодумства, червей сомнения боится, вирусов, разрушающих основы власти.

+

Власть получил бумагу от Главного в тот день, когда на стенах города появились самодельные листовки в поддержку референдума. Главный требует перечислить поименно всех игэшников с указанием возраста, социального статуса, места работы. Власть в тяжёлых раздумьях сидит за полированным столом, перебирает галстучные каталоги, гладит пальцем галстук с цветочным орнаментом. Опять ботинок начальника прогибает спину, опять нужно принимать решение, выбирая между обязанностью и порядочностью. Имена игэшников не тайна, если Власть не ответит — заболеет или уйдет в отпуск, — ответит кто-то другой. Да и что сделает Главный с игэшниками этими? Времена тотального контроля прошли. Люди, соблюдающие закон, могут чувствовать себя спокойно. Но дать список — значит, снова вызвать размышления о жизни между шестерёнок, мечты о воле, о безответственности, и, как водится, о прекрасных недоступных цветах. Не сбежать ли с этой работы к тайной своей любви, не разбить ли сад?

Власть подходит к окну, смотрит на то место, где протестующая против невыплаты пенсий и пособий толпа недавно перевернула и сожгла два автомобиля, синий и красный, на белом снегу. Думает.

+

Пусть думает. Власть — живой человек, он способен делать ошибки и способен их исправлять. Тайное всегда становится явным; эту сентенцию люди понимают по-разному. Кто-то считает, что рано или поздно его мелкие пороки и глупые поступки станут достоянием общественности; кто-то убивает свою любовь, испугавшись её внешней невыразительности, то есть, видимо, и отсутствия; кто-то верит в отражение референдумом истинного людского мнения, будто бы и не поведённого в ту или иную сторону агрессивным пиаром.

Мы же, аггелы, смотрим шире. Держась за покосившийся шпиль, вижу я приближение конца эксперимента. Дело не в заводе, не в биггерах, а во внутренних процессах, в движении фигур на доске. Что такое абсурд? Либо привычные связи между непонятными объектами, либо связи нелогичные между объектами совершенно заурядными. Если счесть расстановку невозможных фигур данностью, то логика начинает быть явной и явными становятся девиации, вызванные свойствами этих фигур. Тогда и абсурдность исчезает, можно видеть направления, предугадывать дальнейшие события. И оказывается, что мелкие дурные поступки и пороки — только извращение внутренней сути человека, они неправда, они ложь. Любовь, если она настоящая, проявится наружу даже при её отторжении, а референдум покажет не только коллективное мнение, но и отсутствие мнения у многих и многих людей, не верящих в общее дело.

+


Postscriptum:
18 из 24
©  Астролябия
Объём: 0.645 а.л.    Опубликовано: 22 06 2008    Рейтинг: 10.04    Просмотров: 1008    Голосов: 1    Раздел: Не определён
«Оффтопия_17. Без шелухи»   Цикл:
Оффтопия
«Оффтопия_19. День референдума»  
  Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Библиотека (Пространство для публикации произведений любого уровня, не предназначаемых автором для формального критического разбора.)
Добавить отзыв
Essence26-06-2008 23:19 №1
Essence
Белый Рыцарь Рими
Группа: Passive
класнейшая весч, очень жаль что не к месту (щас тут или хню пишут или бред сивой кобылы, или все вместе множат на чревовещание).
Поищу с первой, негоже с 18 читать.

Я серьезно.

S.
Астролябия26-06-2008 23:33 №2
Астролябия
Автор
Группа: Passive
Ну я рада. Завтра авось выложу оставшиеся 2.
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
 Никого нет
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.04 сек / 36 •