Литературный Клуб Привет, Гость!   ЛикБез, или просто полезные советы - навигация, персоналии, грамотность   Метасообщество Библиотека // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Глубокою стариной
Повеяло... Сад возле храма
Засыпан палым листом.
Басё
jonik   / Жизнь осенью
Кожа
БОГОМОЛОВ И ПАЛЬТО

Богомолов шел в черном пальто в сером городе. Внутри мягкого кашемирового пальто, по трикотажно-растягивающемуся городу.
Лет двадцать назад он приехал и примерил на себя город, город был ему велик. Богомолов прошелся по огромным магазинам, удивился огромным ценам, потерялся в локтистой сутолоке и спешке разновекторной жизни, оглох от музыки из уличных динамиков, и вечером с облегчением ехал домой.
Во второй раз, когда у него появился опыт командировок, он выдержал напор города с достоинством торреадора, профессионально, с деловым прищуром. Пожалуй, город показался ему даже маловат, он жал в подмышках, и хотя так же раздражал суетой, как баловный ребенок в гостях, – но уже не пугал.
В тот раз Богомолов познакомился со своей будущей, то есть настоящей – второй – женой, Людой. Персиковый пух кожи, максимализм в макияже и мыслях, студентка местной педухи.
За годы их совместной жизни Богомолов постепенно разносил город, перекроил под себя, и вот он лег точно по фигуре черным кашемировым пальто. Тепло и надежно, как хочется ранней осенью в сорок пять.
Рядом с Богомоловым по подсыхающим лужам шлепал Гологузов, шумно сопя, стараясь попадать в шаг. Гологузов вытек из рабочего здания вместе с Богомоловым, и теперь шел вместе с Богомоловым до поворота на улицу Мира, где их пути расходились. Они никогда не были друзьями, просто их пути совпадали, и Гологузов считал, что по законам вежливости это обязывает их идти до улицы Мира вместе и поддерживать беседу. Богомолов не был уверен, что это обязывает, но по законам вежливости шел и поддерживал. Он научился вежливо и не думая идти и поддерживать.
– А теперь вот так. Молчит третий день, – гнусаво сказал Гологузов. Короткие руки в карманы, на одну натиснут портфель с золотистой гарнитурой. – Я все пробовал: уговоры, примитивный шантаж – она ноутбук давно хочет... Бестолку. Не знаю, что в финале.
Головастый Гологузов был ниже Богомолова, и поэтому шел широкими шагами, что еще больше округляло и приземляло фигуру, делая ее трагикомичной.
– Пройдет, Николаич, – сказал высокий худой Богомолов, пожав кашемировыми плечами. – Такой возраст.
– Еще работа эта. Отчет, переезд. Она меня в гроб вгонит, вот увидишь.
– Работа... да, – Богомолов уплыл, затуманился.
Это началось полгода как.
Восемь лет подряд (для него восемь, он начал службу в 2002) пять дней в неделю, когда стрелки часов расправлялись в вертикальную прямую, на двенадцати этажах канонадами хлопали двери. Щелкали, поворачиваясь, ключи, гремели каблуки, шелестела одежда, сорванная с плечиков гардеробных шкафов нетерпеливо заранее. Ходил зеркальный плавный лифт, но большинство, рождая гул, спускалось пешком. Богомолов тоже спускался пешком. Шуршали вниз по лестницам, сбегали стайками, струйками, к первым этажам это был уже плотный поток, шумливый, живой в предвкушении простора: "А у вас комитет привет, а к нам прокуратура дура, а у нас был отчет, вот"...
Восемь лет подряд пять дней в неделю где-то между четвертым и третьим этажом Богомолов заражался – возбужденно подмигивал одному, кивал другой... Бежал вниз деловито, сосредоточенно, в какой то момент ловя ощущение удовлетворенности, что бежит вместе со всеми, что все понимают друг друга в этом стремлении вниз, к прямоугольнику выхода. Что тихо переговариваются, поворачивая головы друг к другу, посверкивая понимающими глазками и чуть ли не взлязгивают зубами, растягивая к ушам рты в длинных взволнованных улыбках, ощущая сырость и свободу там, впереди...
Но...
Мы серые! – вдруг однажды подумал он между четвертым и третьим. Да мы же мышино-серые! Мы бежим с тонущего корабля.
И от этой мысли в сердце вбили клин, и он замедлил шаги, чтобы не отдавить хвост впереди идущим. Я – серый. Мы – серые. Натягиваем перчатки, застегиваем верхние пуговицы – глухо, спрятаны от всех, от других, драпаем, драпируемся... Чему так уж радуемся? Как же мы существуем-то тут, по восемь часов? До чего же нам тут плохо, если, уходя отсюда, мы так радуемся?
Так он подумал однажды, и что-то сломалось – или наоборот, наладилось. Раньше провисало, а теперь вот натянулось, – упруго, но и опасно.
– ...Так что даже и не знаю. Я наверное вообще уволюсь, – решительно завершил Гологузов.
– Пройдет, Николаич, – опять сказал Богомолов. – Жизнь, знаешь, такая полосатая штука. Такая штука... Такой возраст – пятнадцать. Пройдет.
Он умел иногда сказать, он имел неплохую голову начальника отдела и юмор, слегка книжный, но все это ему отказывало по дороге до улицы Мира, и вместо силлогизмов и афоризмов выходили какие-то расслабленные пузыри.
– Ну-ну. А я вот уже склоняюсь, что не пройдет. Это как геморрой. Как гайморит. Если раз запустил, то на всю жизнь. А еще... – Гологузов на ходу вытащил из кармана мятый платок и высморкался со странным пищанием, – я извиняюсь... это постоянно запах в носу.
– Дети-то? – рассеянно спросил Богомолов, думая, что с Изабеллой, с его Изой, к счастью, кажется, обошлось. Изабелла как-то незаметно и благополучно проскочила, и ей уже шестнадцать.
– Геморрой. Тьфу! Гайморит!
Наконец, Гологузов свернул, маленький, круглый и усталый от жизни.
Богомолов теперь пошел один по широкому проспекту 9 Мая в укороченном черном пальто. Он хотел длинное, но жена нашла, что этот фасон ему лучше, и он не особенно возражал. Некоторая безэмоциональность и безразличие к тому, что на нем, вокруг него, и вообще снаружи, которые мешали ему в детстве, оставляя ощущение беззубости, заторможенности Богомолова, сейчас, после сорока, словно вызрели и лопнули, раскрывшись в самодостаточность, сдержанность, которые наоборот помогали – принося плюшевый уют в дом, ответную уважительность на работе. На переходе (около 30) он удивлялся – почему? Ведь на самом деле он не изменился, – просто теперь толще, ленивее; и – морщинистее кожа, и – дочь. Просто – совковские джинсовки заменило укороченное, хотя от этого не менее дорогое, немецкое пальто.
Богомолов перешел дорогу на светофоре, отстреливая глазами замедлявшиеся машины, и ступил на бордюр широкого виадука.
Слева и по диагонали от Богомолова, сразу за размыто мелькающими машинами, вырастали высотки – центр города. Построенные на естественном взъеме холмов, они уходили вверх слоями, как ряды в зрительном зале. Над ними, паря в нежной вечерней вышине, тонко чернели цапли кранов, – партер еще не был достроен. Аквамариновое небо ранней осени перилось розовыми облаками.
Справа и внизу от Богомолова из-под виадука выныривали железнодорожные пути, на некоторых стояли поезда. Конечно, слева, с другой стороны, они тоже были, но отсюда их не было видно. Проходя по виадуку, Богомолов всегда смотрел направо и вниз, на рельсы и поезда. Его смутно волновало, что пути непараллельны, а сходятся и расходятся, путаясь и пересекаясь под разными углами. Кто решает, что именно на этом месте они сходятся, а разбегаются именно под таким углом? Иногда по проводам над путями неразборчиво переговаривались диспетчеры. Однажды он остановился и напряг слух – во что бы то ни стало разобрать слова! – и услышал: "Баран пять. – Убил".
– Разрешите, – смущенный смешок.
– Пожалуйста.
Богомолов встал боком и сложил губы в терпение. Здесь, на середине виадука бордюр опасно сужался, едва позволяя разойтись со встречным, и Богомолов часто вставал боком, терпеливо пропуская, особенно женщин и детей. А когда были девушки, он вспоминал об Изе. Ему было приятно вдруг о ней вспоминать, и приятно, что он пропускает, только не нравилось, когда проходили по ногам – какой-нибудь старый и, видимо, мудрый.
Богомолов, проживя сорок пять, чувствовал, что не нажил ни ума, ни мудрости, что знает мало и плохо. Он знал работу и немного – корабли, которые любил с детства и макеты которых недавно стал клеить под оранжевой лампой, когда пришла мысль о живом и мертвом, сером и цветном в жизни, и о том, что по-настоящему живого в его жизни мало. Дома у него на столе годами была лампа в стиле хай-тек – современная лампа дневного света, подаренная коллегами, – но когда он узнал о вреде ее ультрафиолетовых лучей, он изгнал ее со стола, – как мертвое, как шпиона. И вернул старую, но живую, с гибким стеблем, напоминавшим душ, и с металлическим, – со вдавлинами, следами сражений, – оранжевым торшером. Лампа сутулилась спиной бабушки в оранжевом чепце, и он еще раз уверился в правильности, в живизне, выбора.
Виадук кончался, внизу кончались пути и начинался крутой неогороженный спуск. По нему словно галлы, пригибаясь, взбирались корявые деревья. Взобравшиеся первыми зашагивали на обочину, – угрожающе нависая, простирали руки-крюки: ага, попались! Богомолов всегда попадался.
Там, между корявыми стволами, если точно знать где, терялась, круто ухала вниз по склону узкая деревянная лестница – плод фантазии пьяной и недоброй. Спустившись и пройдя метров сто вперед чахлой тропинкой, можно было дойти до расхлябившейся хибарами деревеньки, ведущей словно подводное, не от мира, полусуществование. Не лаяли собаки, не гоняли мотоциклы, не вился дымок из труб – Богомолов ни разу не видел жителей деревни. Какие у них руки, какие у них лица, думал он проходя, смотря с кручи вниз. "Какие у них руки, какие у них лица". Иногда он почти уже собирался спуститься по лестнице, но это всегда был другой, неподходящий случай.
...И – теперь – если остановиться здесь, среди деревьев: внизу и справа призрачная деревня, вверху и слева современные высотки, – это все было словно распутье между прошлым и будущим.
И еще это было – десять минут до дома.
Именно отсюда Богомолов, словно чиркнули по земле границу, спохватывался и начинал наконец думать о том, о чем была возможность подумать только здесь, в одиночестве, на ходу. Он упорядочивал, уточнял себя внутри, разворачивал душу, как фантик от конфеты, и разглядывал.
Это всегда был поток мыслей: вот, я иду между прошлым и будущим. Восемь часов я делал мертвое, какие-то бумаги, какие-то отчеты, чтобы другие могли делать живое. Я делал мертвое, чтобы Люда и Иза могли быть живыми – то есть сытыми, и думать о живом, то есть о том, что им интересно. Только поэтому я делаю мертвое, хотя у меня есть свое интересное, любимое. Но вот странно – Люда, ради которой я делаю мертвое, не хочет заниматься живым, ей неинтересна работа, без которой она, впрочем, не может, но и ей ничего не интересно другого; а Иза, кажется, делала живое лишь в садике, а школа – она так убивает живое... Она в нас так наповал убивала живое.
Проходя по аллее между редких желтых берез, он недружелюбно покосился на школу, где училась Иза. Школа прятала фасад рядом низкорослых, "под площадку" стриженых деревцов. Деревца под брызгами небесного грейпфрута кипели нежно розовой листвой. За ними благородно выступали зеленые и голубые – до того голубые, что казались искусственными – ели, прозрачно разводили руками березки. А научились же делать как в фильмах, как у них, – подумал Богомолов.
Из открытого окна школы на третьем этаже вдруг вылетел бумажный самолетик. Прочертил фиолетовый воздух, сделал мертвую петлю, вышел в пике и потерялся среди деревьев...
Богомолов, приостановясь, следил за самолетиком, и почему то защемило сердце, когда он исчез. Богомолов пошел к выходу из школьного двора, поворачивая голову, чтобы не выпустить из виду темнеющее окно "аэродрома". Но самолетиков больше не было.

БОГОМОЛОВ И ЖЕНА

Богомолов протянул руку за солонкой, байковая ткань домашней рубашки мягко скользнула по запястью к локтю.
Слева на темном экране расшторенного окна его двойник тут же протянул руку и сграбастал свою солонку, – или перечницу? – он закрыл пальцами надпись. Поставив локти на стол, жена двойника с экрана поглядывала на него, попутно изучая маникюр на согнутых пальчиках. С потолка по моде низко свисала плетеная лампа, кухня белела пластиком, сверкала каким-то современным металлом и при этом холодно пустела. В холодной пустоте двойник Богомолова, косясь на Богомолова, ел борщ; Люда, сделав морщину между бровей, молчала и иногда щелкала ноготками.
– А Иза? – спросил настоящий Богомолов.
– Изабелла со своим новым... забыла, как его, – скучно ответила Люда после секундной заминки. И снова молчали.
– Кино, – хмыкнул настоящий Богомолов, указывая затылком в квадрат окна. – Натуральное. По моему, мелодрама. Михалков. А?
– Да. Трагикомедия, – вздохнув, сказала Люда. – Сериал. Изо дня в день одно потому.
– Женщины любят сериалы, – посетовал Богомолов.
– Я – нет.
– У нас в доме еще три... нет, четыре окна. Может, там что-то другое.
– Нет. Там тоже это.
Богомолов вдумчиво жевал суп. Хоть бы шорох, хоть бы тараканы... Мертвая кухня, мертвый дом. Как трудно сохранять жизнь в мертвом доме.
– Ты можешь найти себе что нибудь интересное, – сказал он. – Я был бы рад, ты же знаешь.
– Я бы хотела делать что-нибудь интересное... но не одна, – она бросила на него какой-то отчаянный, тихого отчаяния взгляд, и Богомолов тут же почувствовал, что захлопнулся, – он всегда чувствовал это как свершившийся факт, в прошедшем времени, когда уже было поздно расклинивать, ставить ногу в проем. Он растерялся и оттого разозлился, что вот сейчас не может быть человеком, что с каждым разом это почему-то все труднее – быть человеком, когда тебя просят, когда слезы, когда действительно надо утешить; что, наконец... Но он чувствовал, как лицо его деревенеет, и он отломил кусок хлеба, смотря в стол уже совсем стеклянными глазами.
Внизу, за непроницаемым квадратом окна – за комнатой двойников, и дальше, за кулисами, за дверью дальней гримерки, – взвизгнули тормоза. От форточки пахнуло свежестью.
– Ты хочешь клеить корабли? Ну хорошо. Сегодня фрегат, – сказал он наконец и дурацки усмехнулся.
Люда кивнула самой себе, морщинка между бровей углубилась в болезненную складку.
– Люд, слушай, – он набрал воздуха в грудь, задержал. – Слушай. В театре мы были на прошлой неделе. На концерте с этими... с контрабасами – три недели назад. Недавно были в торговом – одевали тебя и Изу... Ладно, это не в счет.
Он говорил, смущаясь и злясь. Ему не нравилось чувствовать себя виноватым. В течение жизни он часто чувствовал себя виноватым, – когда не оправдывал чьих-то надежд, не выполнял чужих просьб, когда однажды махратил узду, ломал шею и уже не имел возможности подставить ее для праздничного катания. А после того дня, когда между четвертым и третьим он отдавил хвост впереди бегущему, он подумал: нет, нет!
Дела, которые всю жизнь заваливали его с головой – это всегда оказывались не его дела. Не его-одного дела, в крайнем случае – семьи, которую он любил, ценил, но которой он, Богомолов, не исчерпывался. Развлечения – телевизор, футбол, пикники на даче... да и дача бы еще! – навязли в зубах, ему их тоже навязали, подсунули вслепую, пьяному и больному, в подворотне чужого города, из-под полы. Он их, Богомолов – сознательно – не выбирал! Все произошло само, все, все – без него, как будто изначально некие А и Б договорились, что Богомолов уродился слишком сер и слишком мертв, чтобы спрашивать его... Он пытался объяснить жене, но видно, был неподходящий случай или не те слова, и вдруг между ними звонко треснуло, и пошло змеиться вверх и вниз, и во все стороны.
Она встала.
– Ладно, проехали, Сереж. Жаль, что даже Изабелла для тебя – обязанность, – сказала она с той самой интонацией. – И концерт был – с виолончелью.
В груди у Богомолова сперло от непонятости. Богомолов стукнул кулаком в пластиковую панель стены.
– Слышишь? Неживое. Это прямо слышится, ну вслушайся. Вслушайся ты! Ничего...
– Слышу! Делай это в любых комнатах, но кухню оставь в покое. Дурацкие свои рейки.
– Я же еще ничего не предложил... да и я не об этом вообще, – сказал опешивший Богомолов. Дело было, да: в его комнате, когда пришла мысль о живом и сером, ему не хотелось быть среди неживого, он стал брезглив и сменил выделяющий химию пластик на самое естество – на деревянную рейку, любовно покрыв ее лаком. С тех пор он задумчиво заглядывался на другие поверхности в квартире, обитые пластиком... Но сейчас он не это имел в виду. – Я вообще не об этом, Люд... Не передергивай, а!
– Я живу с тобой шестнадцать лет. Я психолог по образованию, – она вышла и захлопнула за собой дверь зала, звякнуло декоративное стекло.
Он встал, глупо вытянул руку, сделал шаг и опять сел.
Тогда почему? почему же ты не работаешь психологом? – захотелось беспомощно крикнуть, но он только выдохнул всеми легкими, как пловец брасом. Ведь когда ты училась, тебе ведь нравилось, ведь я зарабатываю достаточно! Достаточно меня одного, чтобы делать мертвое, ну вы-то хоть – будьте живыми, заинтересованными! ведь жизнь – одна, и короткая...
Он почувствовал надувающийся в голове шар, – давление. Прикрыл глаза, под веками кувыркалась багряная хмарь. Спокойнее. Спокойнее, ну хватит.
Говоришь, почему?
Ты - спокойно.
Ну, например.
Потому что – дом.
Потому что – Иза. Это все – это силы. Это – выматывает. Ты, Богомолов, ведь не дурак, не сопляк, чтобы не понимать.
...И неправда, что Иза для тебя – обязанность. А тогда, прошлой осенью, в лесу, на шашлыках?
...И что с Людой у тебя – сгоревшая спичка. Дело в том, что ты не можешь сейчас вместе, тебе надо сначала одному окрепнуть в делании живого, недолго, вот потом... Она еще поймет, нужно время. Самое плохое, что уже не получается быть человеком, когда надо, когда требуется.
Просто тебе надо встряхнуться – так долго быть мертвым! Просто такой период в жизни. Кризис сорока. Просто – осень?
Из зала слышался неразборчивый бубнеж телевизора. Бу-бу... ду-ду... "И-и-и появляется в нашем зале"! – рявкнуло вдруг.
А может – дурак. Ну кому это еще, кроме тебя, нужно? Так все и развалишь, и даже не поймешь как, когда. Так и бывает.
На экране окна двойник Богомолова был одинок, как-то дурновкусно, слишком мелодраматично, среди грязных тарелок и кружек.
Богомолов встал, прошел в коридор, выключил свет, повернулся и, привалившись плечом к стене, посмотрел в обнаружившуюся бесконечную глубину окна с огнями города.
...А все же, – какие у них лица и руки? – подумал он, собираясь, настраиваясь на рабочий лад.

БОГОМОЛОВ И ДОЧЬ

– Это что?
Богомолов вздрогнул, не оглядываясь, сделал широкое движение и поймал смеющуюся дочь за талию. Притянул к себе, чмокнул в живот.
– Мужчина, что с вами! – отбивалась она. Он выпустил ее, с неприятным осадком, суетливо мазнул рукой по выскочившей за день пегой щетине. Он начал смешно, пего седеть. Он любил ее, и чувствовал, что начал терять ее. Он убавил Пинк Флойд в магнитофоне, повернулся к столу, ссутулился и стал объяснять:
– Это мачта. Это флагшток. Это вот брассель. Это другая, фок-мачта. А все это вместе будет фрегат. Если получится.
– Получится. Ты все умеешь, пап.
– Ты такая подлиза, дочь. Иза-подлиза!
– Не называй меня Иза. Иза, Изя, как еврейка.
– Если ты имеешь что-то против евреев, хотя мне они, например, ничего... я могу тебя звать Белла. Но это грузинское.
– У нас в школе один пацан – еврей. Исаак. Слушай, разве нельзя называть меня Изабелла? (Она немного картавила, смягчая: "рлазве").
– Изабелла?.. – рассеянно сказал Богомолов, вертя в пальцах флагшток. – Хм... Изабелла. Интересно... Об этом я никогда не думал. Но это ведь вино, кажется?
– Да пап!
– А вообще скажи спасибо, что мы не послушались бабушку и не назвали тебя как ее маму - Агриппина. Тогда бы не отвертелась от гриба, гриппа, пиноккио...
Изабелла сделала шаг и со смехом заколотила Богомолова кулачками по спине. Длинная спина его затряслась, он тихо смеялся. Потом он уронил флагшток и полез под стол.
– Все ты сочиняешь! Пап. А как ты хотел меня назвать? – спросила она.
– Я-то? Я... – исказив лицо от неудобного поворота головы, он посмотрел на нее снизу вверх.
У нее были такие красивые ровные ноги, людины бедра, едва скрытые миниюбкой. Внутри него кольнуло, и кровь бросилась в голову, мягким молоточком стукнув в глазах. Он нахмурился и вылез, больно ударившись плечом о край стола, так и не найдя флагштока на пестром паласе. Потер саднившее плечо.
– Слушай, а кто он вообще-то такой, этот твой Еж? Когда ты его нам покажешь? – спросил он, снова садясь.
– Еж – это прозвище. Так-то его зовут Ежи.
– Зашибись, – развеселился Богомолов, раскачиваясь на скрипящем стуле. – И ты протестуешь против Изы! Он кто? Грузин? Или еврей? Кто?
– Он хороший. Он подарил мне зонтик. И я сломала его, – сказала Изабелла сокрушенно. – Я и пришла-то... Вот.
В его руках оказался свернутый зонт, Богомолов сразу почувствовал враждебность к его гнутой ручке, к голубой плащевке.
– Странные пошли молодые люди, – пробормотал он, вертя зонт, но не открывая, словно там, внутри, могла находиться непонятная опасность. – Они больше не дарят девушкам мороженое, цветы, даже вульгарные машины и шубы... Знаешь, если бы молодая девушка вроде тебя спросила совета у старого крокодила вроде меня, крокодил бы сказал девушке... О - да это "Чина"... Крокодил бы сказал: остерегайтесь дарящих зонтики. Особенно, знаешь, такие некачественные зонтики, которые ломаются в первый же день.
– Перестань, па-ап, - протянула она кругло, сделав большие глаза (получилось: по-оп!), – Ты опять говоришь как в книгах! Вчера был такой ветрина... А у Ленки было все обрызгано – вот от сюда до сюда. Ну серьезно, правда, можешь наладить? – в ее голосе была надежда и что-то еще. Богомолов бы даже не хотел точно знать, точно назвать, что это такое.
– Ну-ка, – он вздохнул, отвел руку и хлопнул голубым куполом в потолок; четыре металлических сегмента по краям беспомощно повисли. Богомолов пощупал их пальцами, пошевелил туда-сюда. – Не могу. Видишь, вот... это не вывих, это перелом со смертельным исходом. Держи. Я могу купить тебе десять таких зонтиков. А лучше один действительно хороший зонтик.
– Пап, мне не нужно десять зонтиков, – она взяла зонт двумя тонкими руками и прижала его к голому животику с искоркой в пупке. Столько слез было с этим пирсингом... – Я просто думала... – она сделала неуверенный шаг в тень, она готовилась уйти.
Он снова вздохнул, провел рукой по лбу. От живой лампы и ползания под столом на лбу – липкая испарина.
– Подожди. Ну ладно. Я, честно говоря, хреновато понимаю в зонтах. Но хорошо, что есть... зонтичник Саня.
– Зонтичник Саня? – бесцветно переспросила Изабелла, балансируя на созданной сутулой бабушкой границе между светом и тенью.
– Ты не знаешь про зонтичника Саню? О-о... – произнес Богомолов глухим таинственным голосом. – Зонтичник Саня приходит ночью к хорошим девочкам, и если они вели себя по-настоящему хорошо, то есть действительно замечательно, он чинит им их китайские зонтики и кладет их на подушку. Хотя это антигигиенично.
– Он правда... приходит? – В голосе Изы была неуверенность, но и вспыхнувший огонек; когда-то он рассказывал ей сказки, которые непостижимо входили в жизнь, – как невидимый гном, приносящий последовательно колокольчики северного оленя, приставку и костюм кошки на Новый год. А однажды ночью, – ей было восемь, – она зажгла гаражный фонарик и были слезы разочарования.
– Изабелла! – Богомолов до боли возвел глаза к осеннему небу, которое темнело где-то за потолком. – Нельзя быть такой легковерной! Тебе шестнадцать лет, к тебе приходят... мальчики, – он покосился на зонт. – Конечно, зонтичник Саня не приходит ночью! Особенно после того как его повязали и дали два года – условно, учитывая смягчающие обстоятельства и вмешательство вицеспикера... Зонтик надо ему отнести, и тогда он его починит. Может быть.
– Пап! – засияв, Иза шагнула в свет, порывисто обняла его, ощутимо стукнув гнутой ручкой по шее. – Когда? А? Завтра?
– Спокойно... спокойно, женщина, – он шутливо отстранился. Внутри плескалась подмоченная радость от купленной любви, тревога деловито вила над ней гнездо. – Не все сразу. У зонтичника Сани очередь – сезон дождей и развод с женой.
– Я тогда его оставлю вот тут, у тебя на столе, ага? Только ты не забудь его передать, – лукаво выгнув бровь, сказала Иза. – Ты его скорее почи... то есть это, отнеси, ладно?
– Иди давай спать, – он отвернулся, кусая губу, улыбаясь. – Пожелай маме спокойной ночи. И почисти зубы.
– А ты сам? Ой, ты, я... ладно, – бережно прикрылась дверь.
Кусочек, частичка первичной жизни, еще не задушенная, не зашоренная школой, работой, семьей, подумал Богомолов. Несмотря на людины бедра. Хотя уже... Уже одиннадцатый.
На столе под бабушкиной лампой были аккуратно разложены части фрегата, на дальнем углу, в тени, притаился зонтик, свесив раненое крыло.
Может, плохой зонтик это и неплохо. По крайней мере, не плохое мороженое и не машина "Москвич". Оригинально так. Экзотично. "Чина". Нога под стулом наступила на что-то. Флагшток.
Богомолов, как шахматист доску, окинул взглядом четко прорисованные на ярком столе детали и озабоченно потер руки, настраиваясь на рабочий лад. Принюхался. Ладони пахли клеем и кожей. Кожей новых перчаток. Не его кожей.

Е.ЭДИН, 3.11.2008
3.11.2008
Крсн
©  jonik
Объём: 0.625 а.л.    Опубликовано: 05 11 2008    Рейтинг: 10.12    Просмотров: 3786    Голосов: 3    Раздел: Не определён
  Цикл:
Жизнь осенью
 
  Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Мастерская (Для тех, кто хочет не просто писать, а писать лучше)
Добавить отзыв
NoName06-11-2008 00:54 №1
NoName
Автор
Группа: Passive
Очень понравился Ваш рассказ. Вернусь еще. Спасибо.
Лишних людей больше не будет - не Фэн-Шуй
jonik06-11-2008 05:26 №2
jonik
Уснувший
Группа: Passive
спасибо. Буду ждать возвращения. Рассказ не отлежался, так что наверняка есть ляпы... уже вижу. Будем править с Вашей помощью :)
Кицунэ Ли06-11-2008 16:13 №3
Кицунэ Ли
Автор
Группа: Passive
Эх, хорошо-то как... Только будто незаконченное.

Ляпов таки немного есть. Надо?
Любить людей трудно, а не любить - страшно (с) Flame.
jonik06-11-2008 16:41 №4
jonik
Уснувший
Группа: Passive
обязательно, Кицунэ Ли! :) Это так сказать открытая концовка, но в принципе планирую продолжать цикл.
Кицунэ Ли06-11-2008 19:50 №5
Кицунэ Ли
Автор
Группа: Passive
Первый заметный: Богомолов двигался по серому городу в черном кашемировом пальто. А потом вдруг - город
лег точно по фигуре черным кашемировым пальто

Так все же - город серый и вне героя, или город - по фигуре, кашемировый укороченный уют? :)
Любить людей трудно, а не любить - страшно (с) Flame.
Кицунэ Ли06-11-2008 19:50 №6
Кицунэ Ли
Автор
Группа: Passive
Пожалуйста, продолжайте цикл!.. Это ХОРОШО! :)
Любить людей трудно, а не любить - страшно (с) Flame.
Максимович07-11-2008 05:44 №7
Максимович
Автор
Группа: Passive
Кризис среднего возраста. Такой вот наш российский Кролик.

Один нудный редактор после прочтения каждого рассказа спрашивал: "Ну и что?" В сухом остатке, наверно, настроение. Оно такое: взорвать всё к чертовой матери!

Неплохой стиль, хоть мне и не близок. Кое-где, правда, просматривается (или показалось) Набоков: "от гриба, гриппа, пиноккио..."; что-то, возможно, лишнее - вторую новеллу, например, хочется начать прямо с диалога. Зачин для более длинной вещи. ИМХО, короткий рассказ надо замешивать погуще.
Хороши диалоги и многие описания. Гологузов, например, подан блестяще. Жаль, быстро ушел:)
потерялся в локтистой сутолоке и спешке разновекторной жизни, оглох от музыки из уличных динамиков, и вечером с облегчением ехал домой.

точней, возможно, "уехал"
когда стрелки часов расправлялись в вертикальную прямую, на двенадцати этажах канонадами хлопали двери.

тоже что-то набоковское, но показалось не вполне удачным: 12.00 (обед); 18.00 не сразу разберешь
вместо силлогизмов и афоризмов выходили какие-то расслабленные пузыри.

точней, пожалуй, "вялые", все же расслабляется скорей некий субъект, но не объект действия (пузырь).
совковские джинсовки

как-то резануло
Мое мнение. Не более того
NoName07-11-2008 15:58 №8
NoName
Автор
Группа: Passive
Сегодня подумалось – почему одно и то же произведение может вызывать у разных людей совершенно различные мысли, ассоциации и как следствие – нравиться или подвергаться жесткой критике. Я говорю об обычных читателях – не критиках, не рецензентах и т.д. Понятное дело, это зависит от личности, от ее психотипа. И не только. Для себя выделила три типа читателей: первый – человек, читающий, чтобы развлечься, получить максимум информации и эмоций, которых не достает в жизни; второй – человек, стремящийся додумать, докопать, найти подтексты, о которых, возможно, и автор не догадывался. Ну, и третий тип – критик, заранее настроенный искать недостатки. Я к третьему типу, к радости своей, не отношусь, а потому о нем речи не будет. А вот первые два типа мне хорошо знакомы. Не знаю, простит ли меня автор за то, что я попытаюсь проделать эксперимент на примере его произведения. И все же попробую.

Итак, я – читатель, пришедший просто собрать информацию, снять видимый информативный слой рассказа «Кожа».

Я вижу название. Оно вызывает цепь ассоциаций. Что есть кожа? Это либо материал (выделанная шкура животного - сл. Ожегова), из которого сшита модная и, уж точно, дорогая вещь, либо «наружный покров тела человека, животного» (сл. Ожегова). Честно говоря, я сразу стала ожидать либо психологизма, либо хоррора. Это было реакцией на уровне подсознания, без подглядывания в словари. Я получила психологизм.

И вот я знакомлюсь с гл. героем. Фамилия его Богомолов, мой ассоциативный ряд меня не подводит – в памяти возникает насекомое, длинное, с лапками, согнутыми так, как будто оно всегда готово к защите, и глубокомысленным взглядом. Итак, главный герой у нас мал и готов к защите.

Рядом с ним я вижу двух героев: Гологузов, лично мне показавшийся неприятным, и город, который вызвал чувство опасности, потому что все время оживал и двигался, и наступал.

О том, почему первая часть называется «Богомолов и пальто», мой ленивый читатель не задумался. Мой ленивый читатель пробежал первую часть беглым взглядом, нашел ее затянутой, и устремился к части второй – «Богомолов и жена», где есть диалоги. И здесь обнаруживается бытовая скука, до невозможности безликая квартира и явное непонимание между главным героем и его женой. При этом все без скандалов и выяснений.

Тогда мой собиратель информации переходит к третьей части – «Богомолов и дочь». Здесь он, наконец-то, без особых размышлений над текстом, находит намек на идиллию и где-то под ложечкой – неприятное чувство тревоги. Ничем, вроде, не оправданное. Понятно, ревность отца взрослеющей дочери к ее поклоннику.

Добавим, все три части рассказа отличаются манерой изложения, что настораживает и немного раздражает моего читателя, поскольку это требует переключения на новый лад.

Итак, я собрала информацию: мой герой обычен, у него работа и семья, а так же кризис среднего возраста. Пойду, посмотрю «Осенний марафон».

До свидания, ленивый читатель!

На смену читателю нерадивому приходит читатель-копатель. Копаем дальше.

Итак, название «Кожа». Любой человек, как ни крути, связан с обществом прочно и навсегда. За долгие годы человек либо подвергается серьезной «переплавке» личности, либо умудряется скрыть ее от других под защитным слоем. Рассказ состоит из трех частей, каждая – моделирует разные ситуации, в каждой – собеседниками героя являются хорошо знакомые люди, привычное окружение. Автор как бы пытается застичь его врасплох, чтобы увидеть без этого защитного панциря. Но не тут-то было.

А вот теперь вернемся к фамилии – Богомолов: «человек, приверженный к молитвам, богослужениям» (все тот же словарь Ожегова), либо: Богомол — насекомое, принадлежащее к отряду Прямокрылых (Orthoptera), достигает 42—52 (самец) или 48—75 мм (самка) длины. (Энциклопедия Брокгауза Ф.А. и Ефрона И.А. (1890 – 1916 гг.)

«Богомол получил своё название за благочестивый вид. Глядя на то, как он неподвижно сидит, отрешённо глядя в пространство большими глазами и молитвенно сложа лапки перед грудью, можно подумать, будто он всю жизнь проводит в молитвах и посте и думает о вечности. Однако видимость далеко отстоит от реальности.

Ноги на груди богомол складывает не молитвы ради, а для того, чтобы получше приготовиться к приёму пищи. Передние конечности с острыми зазубринами у него – вроде столовых приборов... Вообще, он считается одним из самых безжалостных и прожорливых хищников среди насекомых... Он – выдающийся мастер маскировки. Сидит совершенно неподвижно, слившись с растением и притворившись его частью… Если еды совсем мало, богомолам приходится есть друг друга, среди них каннибализм – весьма распространённое явление». (http://live.1001chudo.ru/russia_855.html)

Итак, наш вдумчивый читатель с первого же слова может получить полную информацию о склонностях ГГ.

Все три части имеют название по схеме «Богомолов и…». Таким образом ГГ противопоставляется всему остальному миру.

Первая часть «Богомолов и пальто». Почему же пальто, если он общается с Гологузовым? (Покопала, подумала – если подгузник – «небольшая пеленка, которой обертывают нижнюю часть туловища грудного ребенка» (сл. Ефремовой), то фамилия Гологузов может означать две вещи: у него подобная пеленка отсутствует, и он в ней все-таки нуждается).

«Пальто – это город», - отвечает сам автор. И совершенно неожиданно сообщает – герой перекроил город под себя. Не город его, он – город. И надел его, как пальто.

Еще одно подтверждение догадки о не столь уж простом характере героя. Хотя сам автор изображает его достаточно безобидным на первый взгляд.

Потом обнаруживается, что на ГГ, помимо пальто-города, надето здание офиса, в котором он работает и т.д.

Здесь обнаружено несоответствие «черное пальто» - «серый город». Смотрим дальше: «Мы серые! – вдруг однажды подумал он между четвертым и третьим (этажами). Да мы же мышино-серые!». Цвет может быть любым. Моральное состояние, в котором находим ГГ окрашено в серый.

Первая часть – путешествие. Путешествие Богомолова домой, по привычной дороге с ее много раз виденными деталями, так что можно идти с закрытыми глазами, в компании Гологузова, с его давно наизусть выученными разговорами. Так что Богомолов может спокойно думать о своем, а читатель – услышать его мысли и познакомиться с ним поближе. В теории литературы есть такое понятие – хронотоп, т.е. художественно-временная организация произведения. Для определенных жанров свойственен определенный хронотоп. Я попыталась провести параллель и вот что обнаружила – хронотоп дороги ведет начало от «греческого романа». «Этот абстрактнейший хронотоп вместе с тем и наиболее статический хронотоп. Мир и человек в нем абсолютно готовы и неподвижны. Никаких потенций становления, роста, изменения здесь нет. В результате изображенного в романе действия ничто в самом мире не уничтожено, не переделано, не изменено, не создано вновь. Подтверждено лишь тождество всего того, что было вначале. Авантюрное время не оставляет следов»*.

Вот такой забавный факт.

Вторая часть – «Богомолов и жена». Пальто снято, но в первых же строках автор упоминает: «Богомолов протянул руку за солонкой, байковая ткань домашней рубашки мягко скользнула по запястью к локтю». Итак, ГГ снял с себя пальто-город и защитился удобной, домашней – но все же «видимостью». Очередной кожей. Не стоит упоминать – на нем еще надета квартира – но она ему неудобна. Здесь есть диалоги, но конфликт не находится на поверхности, между ними происходит лишь легкая ссора, попытка выяснений – без самих выяснений. Здесь действует закон «подводного течения» - если читателю не лень, он найдет под медленным спокойно движущимся бытовым временем – настоящие водовороты эмоций, на которые автор лишь намекнул. Параллельный мир оконного экрана указывает на восприятие героем всего происходящего, как надоевшей до оскомины «мыльной оперы». Хронотоп дома. Вывод – во второй части мы столкнулись с бытовой драмой.

Третья часть, «Богомолов и дочь». Самая лиричная, самая добрая часть. Откинем то, что Богомолов одет в свою комнату. Просто Богомолов и дочь. Огромный сияющий букет нежности. Оживают предметы, заполняющие комнату: бабушка-лампа, зонтик со сломанным крылом, круг от лампы становится магическим кругом между светом и тьмой, на котором балансирует Изабелла (та ли грань: детство- взросление?). Даже банальный пирсинг – «искорка в пупке». Пространство в этой главе теряет определенные границы, так же как, впрочем, и время утрачивает четкость. Речь главного героя изменяется: он как будто рассказывает сказку. Дочь как будто этой сказке верит. А доверчивый читатель верит в другую сказку – он увидел Богомолова настоящим. Итак, третья часть – сказка.

Но: «Богомолов, как шахматист доску, окинул взглядом четко прорисованные на ярком столе детали и озабоченно потер руки, настраиваясь на рабочий лад. Принюхался. Ладони пахли клеем и кожей. Кожей новых перчаток. Не его кожей».

В результате мой читатель-копатель докопался до смысла названия – «Кожа», до смысла фамилии Богомолов в связи с характером героя и до того, что каждую часть рассказа можно отнести к разным литературным жанрам.

Критик громко храпит в кресле. Ему – хороших снов. А нам – приятного просмотра «Осеннего марафона» либо удачных раскопок. Потому что в этом рассказе есть о чем подумать.

______________________________

*М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике (http://philologos.narod.ru/bakhtin/hronotop/hronmain.html)

Сообщение правил NoName, 07-11-2008 18:21
Лишних людей больше не будет - не Фэн-Шуй
Кицунэ Ли07-11-2008 16:57 №9
Кицунэ Ли
Автор
Группа: Passive
Ах, как же хорошо, что я подписалась на эту страничку ;)
Получаю удовольствие за удовольствием. От продвигающихся раскопок, от отзывов и от осознания общности восприятия с соклубниками.
Любить людей трудно, а не любить - страшно (с) Flame.
jonik07-11-2008 18:07 №10
jonik
Уснувший
Группа: Passive
Спасибо за подробный разбор, Кошка. Правда я чувствую себя немного шулером - поневоле. Потому что я выбрал фамилию Богомолов интуитивно и быстро... Не от насекомого, а скорее от "богомол" - искатель бога, искатель истины. Ну и плюс, сдается мне, что этот персонаж некий приемник битовского Монахова - тоже рефлексирующего такого интеллигента. (Монах - богомолец). Может, еще отсюда фамилия.

Богомолов и пальто - потому что про пальто тут больше, чем про Гологузова. Первая фраза задает ритм и является центральным образом всего отрывка.

Ваша трактовка второй и третьей частей в общем совпадают с моим пониманием их. :) Спасибо, приятно, что мое творчество кого-то сподвигает на такие длинные разборы.
NoName07-11-2008 18:14 №11
NoName
Автор
Группа: Passive
Не за что. Ваши рассказы так просто не возьмешь, над ними надо думать. Вот и получаются такие отзывы.
Я вообще брала двух читателей - того, кто читает по диагонали, и того, кто копается. Вот первый и задавал вопрос: почему пальто. А второй ему отвечал.))Пальто и город у меня слились в сознании воедино: город-пальто.
Насчет Богомолова - я этот вариант тоже обдумывала, по поводу богомольца, но что-то меня заставило склониться к варианту с насекомым. Я написала, что. Но это все же читательский взгляд. Я порой думаю, что бы сказал Чехов, к примеру, прочитай литературоведческие разборы. Думаю, ругался бы.))

Сообщение правил NoName, 07-11-2008 18:20
Лишних людей больше не будет - не Фэн-Шуй
jonik08-11-2008 05:40 №12
jonik
Уснувший
Группа: Passive
Чехов? Думаю, просто улыбнулся бы и удивился - если разбор не ругательный. Он был очень мягкий - в общении, к людям - человек. Что не мешало ему иметь твердый внутренний стержень.
NoName08-11-2008 13:41 №13
NoName
Автор
Группа: Passive
По крайней мере, вот смутно вспомнилось, что он был крайне недоволен первой постановкой своей "Чайки". Несмотря на мягкость. ))
Лишних людей больше не будет - не Фэн-Шуй
captain10-11-2008 23:19 №14
captain
Автор
Группа: Passive
Дорогой, Джон! Прочитал Ваш, без сомнения, хороший расссказ. Последняя часть с дочкой - особенно удачная, на мой взгляд. Но.
Весь рассказ очень напоминает "Асфальт" Гришковца. При том, что Вы его, может быть, и не читали. Ужасно напоминает! У Гришковца у главного героя тоже есть хобби - он мастерит оригинальные дорожные знаки, он вообще занимается этими знаками по жизни. Есть у него и дети и жена, о которых он все меньше думает, погружаясь в свое дело - дорожную разметку, знаки, асфальт, становясь частью этой быстролетящей серой жизни. Мне, к слову сказать, не понравился роман. Гришковец - замечательный, но он такой коммерсант... И пишет он весьма простыми, короткими, доходчивыми предложенииями, пишет хорошо. Он просто проглатывается. На фоне "Асфальта" в Вашем рассказе три плюса. Вы пишете сложно, не всегда даже мне все понятно - о чем,особенно в первой части Вашей повестушки, и то, что Вы пишете сложно - хорошо. Значит, Вы хотите добиться какого-то эффекта, помимо внешнего, проводите какую-то мысль. Пусть я ее не вполне уловил, не до конца. Но мысль та же, что и у Гришковца: вот, человека съедает жизнь, его работа, его дело и т.д.,однако чего-то ему не хватает. Герой Гришковца в конце концов находит недостающее - в своей семье. Что ужасно мило и трогательно до слез, но бесконечно и беспомощно глупо. Ибо не находят там, где уже - было, так случается только в замечательных и любимых мной рождественских историях доброго старого Голливуда.Вот Ваш второй плюс - Ваш герой не находит, он даже еще не ищет. Он верен, Ваш герой,он выполнен в русле классической русской традиции написания подобного рассказа о человеке, вдруг теряющем себя, находящем что-то большее взамен или вдруг догадывающемся о существовании чего-то такого... Гришковец совершает подмену. Решает нерешаемое. Отводит течение...
Ну и третий плюс я потерял в ходе рассуждений. Но он есть, Джон! И он - самый большой! Может быть он в названии? В асфальт, как ни крути, только и можно, что моржой уткнуться.:) А кожа.. шагреневая кожа...
Молодцом, Джон.
Минус только один. Гришковец описывает героя, примерно, своих лет. Вы - человека старше себя. И Вы как будто старательно срисовываете его с кого-то. Странно, что и у Гришковца так же выходит. Хотя с ним понятно: срисовал бы он с себя, вышел бы не слишком привлекательный, слишком прихотливый силуэт для читателя, на которого он теперь ориентирован. Скажем так, я начинаю любить Вашего героя, но на данной стадии, если он умрет, мне будет так же мало больно, как если бы скончался сам Гришковец (дай Бог ему долгих лет жизни и всяческого здоровья!)Ваш герой... как бы это сказать-то.. Он из головы. Он жив - Вами, там, где Вы - там он живой.
Сделайте этого как можно больше и наплюйте на его сорок чего-то там лет, в сорок лет - ничего не меняется. Тут я возможно что-то недодумал. Извините. Дал намеком.:)
Не сердитесь, если что.

Сообщение правил captain, 10-11-2008 23:28
Сойдя вниз к капитану, так как мне нужно было с ним поговорить, я имел несчастье застать его как раз в ту минуту, когда он торопливо откупоривал бутылку.
jonik11-11-2008 05:05 №15
jonik
Уснувший
Группа: Passive
Доктор! :) Я не хрустальная ваза, честное слово. И не за чем, наговорив кучу приятностей, извиняться, что у вас кончилась патока :) Отличный большой комментарий, было приятно читать, я рассчитывал на более жесткую критику.

Асфальт, действительно не читал. Рубашку читал. Мне нравится Гришковец как актер, нравятся его спектакли, но не проза - слишком она безыскусна. Для кого-то это достоинство, читается, да, легко... но вот как-то не заинтересовало меня.

В остальном согласен с критикой. На будущее (а надеюсь, продолжение будет), учту замечания.
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
 Никого нет
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.08 сек / 35 •