Литературный Клуб Привет, Гость!   ЛикБез, или просто полезные советы - навигация, персоналии, грамотность   Метасообщество Библиотека // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Самое хорошее — обладать природными дарованиями, а затем учиться.
Эпихарм
janeyni   / (без цикла)
Вассо.
Абессолому

Говорят, что смерть человека похожа на него самого.
Душа же человека похожа на его детство!

******

Описать или даже вспомнить детство так же трудно, как вспомнить или описать сон. Пока ты в нем живешь, нет нужды вспоминать, а когда начинаешь описывать, ты в нем уже не живешь, а значит и описать ничего не можешь. А только лишь вспоминать. Вспоминать то, что было не совсем с тобой. Глаза, уши да и все тело у тебя уже совсем другие. А душа…
И все равно: человеку остается лишь вспоминать! Но верящий воспоминаниям – опрометчив. Он подобен доверяющему льстивым речам.

I

Когда я вспоминаю свое детство, я не знаю, чего я испытываю больше, сладости или горечи, веселия или печали. И это как раз похоже на одно
ОЩУЩЕНИЕ ИЗ ДЕТСТВА:
Когда ночью выпадает первый снег, и с утра ребенок с радостным удивлением смотрит в маленькое окошко пацхи* на ставшие вдруг другими белые горы, стоящие вокруг плечем к плечу как танцоры, и не спешит узнавать их, ему не терпится выскочить поскорее из дома. Ребенок привык бегать босиком по земле, и его пятки стали похожи на подошвы обуви, которой у него нет. Но бегать босиком по снегу – это совсем другое дело. Поэтому, прежде чем выбежать так на снег, хочется, как следует, прогреть ступни у огня.

Я очень спешу, потому что у меня на ногах живые подошвы! Но возвращаюсь в дом не раньше чем, когда они озябнут сосвсем. "Вот сукин сын!" – кричит мне дед и в сердцах трясет головой, или дает подзатыльник, когда я несусь к огню. Это потому, что он знает – мои одеревеневшие ноги уже ничего не чувствуют. Но у огня они оттаивают и оживают. В них, как вода в котелке, закипает невыносимый зуд. Это было бы, наверно, щекотно и смешно, если бы не было так больно…
Когда я вспоминаю свое детство, я испытываю что-то похожее. Будто бы
зудят огрубевшие подошвы моей души, пробежавшей по снегу воспоминаний.

Мой дед мне дает подзатыльник, а бабушка готовит что-то поесть. Он дает мне подзатыльник, потому что ему нечего дать мне другого – у нас ничего нет.
Подзатыльник дает мне дед, а не отец, потому что мой отец недавно погиб на войне.
У моего деда все четыре сына ушли на войну и пропали в ней, как в какой-то бездне. И хотя мой дед не понаслышке знал, что такое война, потеря сыновей застала его врасплох.
Когда пришло известие о том, что последний, младший сын пропал без вести, моя бабушка потеряла терпение, как теряют ключ от кладовки, в которой уже давно ничего не хранится. И отказалась верить в его смерть. Она потеряла терпение, но нашла надежду, которая это терпение ей заменила. Война кончилась, а она ждала. Прошел год, а бабушка продолжала верить. Прошло два года, но надежда холодной звездой мучительно сияла в ночи ее горя. Она чувствовала, что где-то в ней, на такой глубине, которую люди обычно еще не способны ощущать при жизни, ее сын где-то был и был по сию сторону смерти.
И из этой глубины он явился однажды домой (как будто всплыл на поверхность). Сначала прибежал соседский мальчишка и сказал, что мой дядя идет по дороге, а вскоре и он сам, как тень, бесшумно подошел к дому. Но бабушка смотрела на сына и как будто не узнавала его, как будто звезда надежды вдруг разом внезапно погасла в ней, и ее лицо потемнело. А в глазах моего дяди было больше утомления и опустошения, чем радости от возвращения и от встречи. Его коротко, под машинку, обритая голова, будто солью, была посыпана ранней сединой, а пересоленный лоб рассекали морщины, глубокие как рубцы, нанесенные дяде войной и лагерями, немецкими и нашими. Эти морщины тогда поразили меня сильнее всего, мне казалось, что это были как бы веревки памяти, намертво привязавшие дядю к чему-то такому, от чего ему лучше было бы, не медля, избавиться, скрыться на веки. В вытянутой окровавленной руке он держал за уши зайчиху, неизвестно как пойманную им по дороге. Время от времени зайчиха начинала дергать задними лапами, ее коготки раздирали тощую, но крепкую дядину руку, но он не обращал на это внимания. Он молча вошел в дом, взял со стола кухонный нож и располосовал зайчиху по всей длине, снизу вверх. Я помню, как из нее брызнули тонкие струйки молока. Мне показалось тогда, что так он хотел зарезать не зайчиху, а свое горе и свое прошлое и хотя бы один раз накормить нас досыта за все потерянное им время. А дед с неодобрением посмотрел на растерзанную зайчиху – ведь он знал, что теперь ее детеныши остались одни, и ему было жаль их. Но он смолчал. На этот раз. В тот момент из-за нечаянной встречи в нем оказалось больше радости, чем справедливой суровости по отношению к сыну.

II

Мой отец не вернулся с войны. Он погиб в черствых, как солдатский хлеб, степях Керченского полуострова в Крыму. Человек похож на свою смерть, но я никак не мог вспомнить, каким был мой отец, ни, следовательно, представить себе, на что могла быть похожа его смерть.
Зато я часто представлял себе, на что должна была быть похожа смерть Вассо, там же, в Крыму – ведь он все время был у меня перед глазами.
Когда немецкие танки и авиация, будто гигантским ножиком, как бы соскоблили неудачный советский десант с плоской поверхности земли и смели, словно сор, его остатки в Керченский пролив, оглушенный и смертельно усталый Вассо оказался в синей воде. За всю свою жизнь он никогда не видел столько воды сразу – ее было слишком много, ведь он не умел плавать. А между тем, до противоположного берега было далеко, как до спасения. А до дна – совсем близко. Как до смерти. У воды был соленый вкус слез. И ему казалось, будто вся она вытекла из его бездонных глаз вместе с жалостью и отчаянием. В этом отчаянии, как соль в воде, растворилась большая часть его души и его времени, поэтому невозможно сказать, долго ли все это происходило, и как закончилось. Сам ли он прибился к бревну или то зрячее бревно подхватило его, и как он сквозь две синие бесконечности пробивался к берегу. Или, быть может, то берег сам приблизился к нему ? Ничего неизвестно наверняка – ни как, ни почему! Сам Вассо вроде бы ничего уже больше не мог вспомнить, ни, тем более, рассказать, и поэтому я старался делать это вместо него. Оказавшись по другую сторону Керченского пролива, он как бы оказался по другую сторону жизни, по другую сторону своего рассудка.

В деревню Вассо вернулся не так, как возвращались домой с войны другие мужчины. Никто даже и не заметил его возвращения, как будто это и не было возвращением вовсе. Как будто не человек вернулся с войны, а лишь одна его видимость.

III

Вассо с семьей поселился во флигеле при школе, куда его взяли на работу. В его обязанности входило сторожить, носить воду, колоть дрова, ухаживать за школьным садом, топить печь. У него было трое детей – старшие родились перед самой войной, а младший ребенок – вскоре после его возвращения. Сегодня я не могу вспомнить, какими они были, хотя мы всегда и смотрели украдкой им вслед, когда кто-нибудь из них проходил мимо. Мы пристально вглядывались в них, пытаясь проникнуть за непроницаемые покровы их желтых лиц – у Вассо, его жены и детей были необъяснимо желтые, будто окрашенные шафраном, лица, мы пытались различить знаки мучительной, не такой, как надо, жизни, в их осанке, походке, действиях, но те "знаки", которые нам представлялись не подвергались разгадке… Мы даже толком не могли ощутить, сыты ли они или голодны, как и мы.

Моя мать оставила меня у деда с бабушкой в деревне, а сама жила в большом городе на берегу Черного моря. Там она зарабатывала на нашу жизнь, трудилась рыбаком – много мужчин не вернулось с войны, и женщины исполняли их изнурительную работу. В деревне мы жили вчетвером: дед, бабушка, дядя и я. Но потом дядя женился. Невесту себе из соседней деревни он похитил. Дядя привез ее на лошади как-то поздно вечером. Сквозь щель я видел, как в темноте, когда он снял ее с крупа лошади, они тайком, всего лишь на одно мгновение, пугливо обнялись с какой-то мучительной нежностью. С тех пор она стала жить с нами и сделалась навсегда моей тетей.

"Иди сюда, Собачий Нюх," – кричал мне дед. Он был несомненно красив верхом на вороном коне в тяжелой серебрянной сбруе, в своей черной чохе с серебрянными газырями и драгоценным, украшенным древними узорами, кинжалом на тонком поясе. Спина его, несмотря на возраст, была прямой, а талия тонкой. Легкий и ловкий, словно юноша, он смотрел на меня сверху снисходительно, но благодушно. Его поседевшие усы были еще достаточно черны, как и его унаследованное от прадеда оружие, потемневшее от времени, и из-за них никогда нельзя было разобрать, улыбается ли он или сердито поджал губы. Серебрянные усы выражали совсем другое, и то, что они выражали тогда, я ощущаю до сих пор, много времени спустя. Но это ощущение уходит куда-то на такую глубину, до которой не достают корни слов, растущих во мне. Но тогда эта воинственная красота не радовала меня, потому что мне предстояла вместо редких игр, долгая нудная работа: проверять капканы и вообще всячески способствовать охоте. Дед протягивал руку и забрасывал меня на круп лошади позади себя. Сидеть там было крайне неудобно и приходилось из всех сил цепляться за деда, чтобы не соскользнуть вниз, на землю. Лошадь трогалась со двора, дед свистел, и его охотничья собака, только того и ожидавшая, в три скачка настигала нас и тоже запрыгивала на лошадь, устраиваясь позади меня.

ВОСПОМИНАНИЕ ИЗ ДЕТСТВА:Старый кабан принял пулю так, будто это была не пуля, а укус гнуса, и остался стоять неподвижно задом к стволу большого дерева. По его передней ноге заструилась темная кровь. В том месте, где раздваивалось копыто, она возвращалась незаметно в такую же темную землю. И тогда дед спихнул меня с покатого крупа лошади так, что я оказался прямо перед кабаном. В первое мгновение мне показалось, что он мертв. Я так сильно понадеялся на это, что почти было поверил… но, встретившись с ним взглядом, с ужасом осознал, что это не так – кабан смотрел на меня. При этом он не пошевелился. Дед медленным и небрежным движением плавно вынул из ножен кинжал и, молча, все так же плавно и небрежно, перебросил его мне. Кинжал падал к моим ногам медленно, как мертвый лист. Не спуская глаз с кабана, я присел и, нащупав кинжал, схватил его и выставил перед собой. Кинжал был тяжелым. Я не представлял, как и куда следовало ударить огромного зверя. Его маленькие глазки горели сквозь щетину, как будто прожгли ее насквозь и вышли наружу, чтобы встретиться с моим беспомощным взглядом.
- Ну!?…. – каким-то сдавленным голосом сказал дед, и я ощутил, что он, теряя терпение, начинает сердиться. Все это время наша умная собака, вытянув шею и не издав ни звука, как бы в нерешительности наблюдала за происходящим со стороны. Во рту у меня пересохло, зато ладони, сжимавшие рукоятку кинжала, сделались мокрыми. Я согнулся еще больше, чтобы выставить кинжал как можно дальше вперед и сделал несколько осторожных шажков, приближаясь к кабаньей морде. Зверь не двигался, но теперь я уже больше не сомневался, что он жив. Что он жив и замечает каждое мое движение. И не его тяжелые желтые клыки были самым страшным, а огнем горящие глаза. Потому что они были неподвижны. В них выражалась застывшая злоба, которая уже достигла своего предела. Вынести это я больше не мог и поэтому зажмурился. Я зажмурился и сделал неловкий выпад. Мой кинжал ткнул пустоту... И в следующее мгновение я ощутил как бы резкий порыв ветра. Это был твердый ветер. Он сбил меня с ног и унесся прочь. В ту же секунду ударил выстрел (значит дед успел перезарядить ружье!), и я открыл глаза. Штанина была распорота, а из прорехи обильно текла кровь и бесшумно уходила в землю между пальцами, только она была не темной, как у кабана, а яркой. И только тогда, увидев эту кровь, ощутил я и боль. Впрочем, страх был гораздо сильнее боли…

Я смотрю в свое прошлое, как смотрят в хорошо знакомую даль, и вижу мои пробуждения по утрам. Я выхожу отсюда туда, как в детстве выходил из темноты на залитый каким-то лютым прохладным светом раннего утра двор. Пустоту и синеву моего детского равнодушного неба я ощущал внутри себя, как некую невыразимую тревогу, и мне казалось, что это небо, эта синь, были похожи на мой голод, с которым я выходил из нашей пацхи после сна. Я вылезал из-под старого покрывала и сразу шел в школу, как был, в трусах и в майке, прихватив у порога стопочку книг и тетрадок, перетянутых ремешком. Во дворе дед ножом нарезал свой турецкий табак. Проскочить мимо незаметно было нельзя, и поэтому он, когда я появлялся, протягивал мне небольшой мутный стаканчик с чачей и зубчик чеснока.
("Он был жесток, дед! Мучитель он был! – Как-то раз, уже будучи довольно взрослым, не выдержав груза застарелой обиды, пожаловался я матери, – Пьяный ребенок, я никак не мог соображать в школе, и учительница издевалась надо мной и била меня линейкой по обритой голове…" Опьянение, слезы и обида – все смешивалось в глазах и в горле.
"Дурак, – ответила мать, – он просто хотел, как умел, уберечь тебя! От болезней, от тифа или дезентерии… И еще от того… от чего не смог уберечь сыновей.")
За калиткой, ежась от утренней прохлады, почесываясь, сонно переминаясь с ноги на ногу и зевая, уже ждали меня соседские мальчики, мои школьные товарищи. Улочка, ведущая к школе, шла вдоль каменистой речушки. И Вассо тяжелой походкой шагал нам навстречу, как по дну жизни. Невидящие его глаза устало смотрели внутрь, как будто куда-то в несусветную глубину, и мне казалось, что в этой глубине ему давит на плечи некая как бы водная толща его отчужденной души. Он смотрел на нас так, словно мы ему снились. Однажды, мучительно мотнув своей тяжелой кудлатой головой, точно желая избавиться от наваждения, как от мухи, Вассо, молча, схватил меня за плечо, как гутаперчивую куклу, и швырнул в ледяную воду. Пройдя немного вперед, он остановился и, обернувшись, безучастно смотрел, как я, оскальзываясь на гладком камне и опасливо поглядывая на него, вылезал из воды, цепляясь за траву, а мои товарищи помогали мне. Дрожа от холода, я выбрался на берег, выжимая на себе трусы и майку. Злобы или обиды я не испытывал, а лишь какой-то глухой и смутный страх. Не говоря ни слова, мы продолжали наш путь.

Однажды во время школьной перемены мы, учащиеся, наблюдали за тем, как Вассо бился со взрослыми сильными парнями. Не знаю, из-за чего впыхнула драка, и кто на кого напал, но отчетливо помню в наступившей внезапно, бездыханной тишине, которая всегда сопровождала Вассо, хриплое сопение сражавшихся и звук тяжких ударов. В какой-то момент он выломал из ворот большую жердь и, вращая ею над головой, бросился преследовать разом обратившихся в бегство своих противников. Я помню, как поразила меня, ничего еще не знавшего толком о смерти, стремительность бега спасавшихся и то, какое напряжение создала вокруг в пустоте сила подхватившая и понесшая их. Лопатки убегавших мелькали, как крылья, и волосы их развивались от скорости, как на сильном ветру. А в тяжелом беге Вассо было что-то невыразимо страшное, нечеловеческое, напоминавшее ночные кошмары несчастного ребенка. "Лучше бы он делал это на войне," – подумал я. Но мысль о том, что мой отец погиб вместо Вассо, ни разу не охладила тогда моего ожесточения и лихорадочного воображения.
Надо сказать, что люди нашей деревни не относились к Вассо с безжалостным сочувствием и беззлобной насмешкой, как обычно относятся сельские жители к деревенским сумасшедшим или юродивым. Они относились к нему по-другому.


IV

В те годы жизнь в деревне была нелегка. Я видел, как люди изо дня в день неутомимо обрабатывали и вскапывали землю снова и снова. И получалось так, что у них как будто не оставалось сил, чтобы вскапывать и обрабатывать самих себя, горькая почва их заброшенных душ грубела и истощалась, зарастала сорной травой . У кого-то в большей степени, у кого-то в меньшей. Но я уже знал, что сила плодородия, в любом случае невидима и скрыта от глаз в глубине.

И время шло медленно, и оно шло неизвестно куда. И потом вдруг быстро случилось вот что:

ВОСПОМИНАНИЕ ИЗ ДЕТСТВА:
По воскресным и праздничным дням, в свободное от однообразной и изнурительной работы время, люди старались держаться вместе. В нашей деревне Инчхури последний духан закрылся давно, когда мой отец еще был ребенком, таким, как я. Поэтому мои односельчане всегда собирались просто на улице, на краю деревни. Там был светлый пустырь, и стояло древнее дерево дивной красоты, огромное и раскидистое. Старики сидели на принесенных из дома табуретках, курили табак, играли в нарды, обстоятельно но с оглядкою говорили на социальные темы. Замужние женщины с шитьем в руках устраивались рядком на большом гладком бревне чуть в сторонке. Их шершавые улыбки будто огрубели и стерлись от работы, подобно их шершавым, но чутким отзывчивым ладоням. Те правила дружества, бескорыстной взаимопомощи и жертвенного сострадания еще не совсем мертвы и в сегодняшних людях, но подзасохли и поувяли, как растения страдающие от засухи. Будто орошением им всегда служит нужда и невзгоды.
Иногда выносили музыкальные инструменты (гармони, доли, пандури, кларнет или дудуки), и тогда непременно кто-нибудь, не удержавшись, пускался в пляс. Часто рассказывались невероятные истории. Вокруг рассказчика образовывался тесный кружок слушателей, в основном женщин и детей, прекращавших по такому случаю беготню и игры. Особое удовольствие доставляли истории страшные. Истории эти были всегда одни и те же, лишь подробности их и, главное, интонации непредсказуемо менялись в соответствии с настроением рассказчика, чего, впрочем, было вполне достаточно для успеха. Неизменно больше всего страха наводил рассказ про "нианги", про крокодила, который завелся в кукурузном поле. И хотя никто, не исключая, вероятно, и самого рассказчика, не представлял себе толком, как выглядит этот "нианги", было очевидно, что он ужасен и чрезвычайно опасен. Этот страх был сладок, как маджари**, (и так же пародоксален, как оно) – легкий и пьянящий одновременно. Страх был живым, и поэтому мы, включая даже взрослых женщин, ощущали некое тонкое, невыразимое как бы давление присутствия "нианги" где-то совсем поблизости. Одновременно мы осознавали, что рассказчик наш враль и болтун, что было у него и на лице написано, ясно и недвусмысленно… но слово, звучало столь образно, столь впечатляюще: "ни-ан-ги"! (- это по-грузински – по-менгрельски же такого слова могло и не быть, как не было в нашей жизни и крокодилов.) Так что, нет ничего удивительного – ослабевшие от наслаждения, наши души не были способны сопротивляться его чарам.

Тут же рядом находилась футбольная площадка. Но играли на ней лишь уже довольно взрослые парни, поскольку в те времена у моих сверстников не могло оказаться в собственности такого богатства, как настоящий мячик из магазина – ведь мы все были нищими… Только не знали об этом.
В тот день у нас происходил футбольный матч. С нашими
играли юноши из соседней деревни, поэтому все было как-то особенно, по-
праздничному, оживленно. Даже некоторые старики развернулись на своих
табуретках лицом к футбольному полю и время от времени что-то шутливо
кричали играющим. Солнечный свет был, как мед из горных цветов, густой и
сладкий, той особой радостной желтизны, из-за которой небо даже казалось зеленоватым. Но с тех пор освещение будто изменилось навсегда, возможно, от того, что тогда я доживал последние солнечные дни своего дтства. Взрослому же солнце не светит так щедро, так по-пчелиному усердно, как ребенку. В довершение ко всему, на мне были матерью присланные из города к началу школьных занятий новенькие башмаки с подошвами, сработанными из шин "Студебеккера" ("Сухуми-Гагра" – называлась у нас эта роскошь). Гордый обновкой, я немного свысока поглядывал на своих босоногих товарищей, покачиваясь на округлых подошвах.
Краем глаза я видел знакомый силуэт деда, который, впрочем, не уделял игре ни малейшего внимания. Он стоял в стороне и оживленно беседовал о чем-то с нашим соседом Мурзаканом.
Мы, мальчишки, с замиранием сердца ожидали, когда мяч вылетит с поля, чтобы взапуски броситься за ним и вернуть его играющим. Это был шанс на глазах у всех ударить по настоящему футбольному мячу!
А еще в отдалении я заметил темный, массивный силуэт Вассо. Он стоял на другом конце поля в полном одиночестве и внимательно следил за игрой. Было заметно, что он необычайно возбужден. Вассо с силой хлопал себя по ляжкам, размахивал руками, вскрикивал, разговаривал сам с собой и поминутно что-то кричал игрокам. Наши парни проигрывали. И чем безнадежнее становилось их положение в игре, тем возбужденнее и напряженнее выглядел при этом Вассо.
И вот, когда наши пропустили еще один гол, Вассо вдруг тяжело повел головой, будто делая над собою усилие. Поправил одежду. Пригладил волосы. Повернулся и степенно направился к тому месту, где расположились старики. Мне показалось при этом, что он с трудом сдерживает себя, чтобы не перейти на бег.
Он подошел прямо к деду. Заметив это, я замер. На лице у Вассо была улыбка! Я впервые видел его улыбающимся. Улыбка Вассо была какой-то неестественной, и взгляд подскальзывался на ней, как подскальзывается босая нога на гладком камне в ручье. Я тихо подошел поближе.
– Патени*** Беглар, – обратился Вассо к моему деду, – вы только посмотрите на этих сопляков… Они не умеют играть!!! Только позорят нас всех. Пойдемте покажем им, как это надо делать.
– Неет, Васо, – ты что ? – где ты видел, чтобы старики гонялись за мячем, как полоумные? – не сразу поняв, что он от него хочет, ответил мой дед, вежливо, и в то же время достаточно сухо.
– Патени Беглар, вам что безразлично что страдает честь нашей деревни? Честь Инчхури… нашей деревни… страдает… Безразлично? – очень тихим голосом проникновенно спросил Вассо, и улыбка его померкла.
– О чем ты говоришь?..
Вассо молчал, глядя деду прямо в лицо.
– Пусть в игры играет молодежь, а я… а мы – свое уже давно отыграли и отбегали! – Сказал дед, сдерживая раздражение, от такой назойливости и показывая интонацией, что разговор окончен. Но Вассо не уходил. Он стоял и продолжал смотреть деду куда-то в переносицу (в глаза людям он не смотрел никогда!), и не зная, что еще сказать или сделать теперь, когда ему было решительно и окончательно отказано. Взгляд его наливался каменной тяжестью. Но мой дед под этой тяжестью ни мало не согнулся. В его осанке, в наклоне головы ощущались бесстрастие, воля и легкость.
И тогда Вассо тяжело и медленно шагнул вперед и взял деда за ус!
Но дед не совершил никакой резкости в ответ – на Вассо прямо и иронично, не отрываясь, смотрела не ярость и не глупое бешенство, а спокойная смертельная угроза. Люди, бывшие вокруг, от неожиданности все как бы замерли, окаменели, подобно Вассо. От их неподвижности вдруг снизошла и все затопила густая, как деготь тишина. Она была непроницаемой, как глухота.
В этой-то глубокой тишине Вассо и утонул окончательно.
Спина сгорбилась. Голова поникла. В обмякших онемевших пальцах сухо похрустывал, как зачищенный электрический провод, ус. Вдруг Вассо отдернул руку, как от удара током, и очнулся. Ноги попятились, разматывая первые нерешительные шаги. Развернулись и дали ходу. И по пыльной траве под них стелился затравленный взгляд.
А дед провожал глазами этот бег, и ус его пылал белым пламенем .
Я смотрел на него и не мог выдержать такого вида. В тот момент от ужаса мысли, чувства и ощущения как бы прекратились во мне. Это было полное сметение.
Я, как понесшая лошадь, опрометью бросился вперед, не различая дороги. И прибежал домой. (Ребенок оставляющий за собой след грузовой машины.) Беда отражалась во мне, как в зеркале, поэтому, увидев меня, бабушка со стоном всплеснула руками. В моей голове било, как в колокол: "Вассо взял деда за ус!"
И, видимо, бабушка не могла не услышать мой сорванный этим беззвучным криком внутренний голос. С громкими стенаниями она выскочила со двора и поспешила вперед, не оглядываясь на меня. К деду.
Я же не последовал за ней, а малодушно убежал в кукурузное поле. Там я бросился, никем незамеченный, на землю и так пролежал до темноты, с корнем вырывая, как травинки, каждую зарождающуюся мысль.
Ночью я прокрался домой. Сначала я сунулся в стойло, но дедова коня там не было. И тогда я поспешил в дом, к бабушке. Она лежала, как мертвая, то ли во сне, то ли в глубоком обмороке. Деда дома не было.

Домой он вернется лишь спустя два или три месяца.

V

Мы с бабушкой остались совсем одни. Дядя с женою в ту пору на два месяца уехали в город на заработки, на строительство текстильной фабрики. Домой они наведывались лишь изредка, на выходные, если случалась попутная машина.
С раннего утра и до ночи мы с бабушкой были заняты работой по хозяйству, работой, которая не могла быть не сделана, ведь на дворе стоял уже сентябрь месяц – самая горячая пора. Усталость и изнеможение доводили нас до состояния бесчувственности, в которой иссякала наша общая тревога, эти усталость и изнеможение доставляли нам ощущение какой-то спасительной душной пустоты, где задыхались и гасли и обида, и ненависть, и все мысли о нашей бессмысленной и необъяснимой беде.
Мы не обменялись ни одним словом о том, что произошло, как будто боялись, что это доставит только лишнюю боль. Наши слова и мысли ничего не могли изменить.
Односельчане тоже не говорили нам ничего лишнего, только взгляды их сделались шире и настойчивее, как у детей, так, что их можно было ощутить спиной.
И лишь мои маленькие товарищи, которые не могли даже представить себе, чем можно помочь в моем положении, не скрывали своего молчаливого (от недостатка слов) сочувствия, но я непреклонно и, можно даже сказать, с ожесточением отвергал его, потому что боялся расплакаться у них на глазах от жалости к себе и к нашей жизни.
После того случая Вассо вдруг сильно изменился. В нем появилась какая-то грустная робость. Взгляд его сделался сознательным, как у человека, очнувшегося от наваждения. Сознательным и внимательным. Как будто он только теперь вдруг обнаружил, что находится в центре круга невероятной пустоты и равнодушия, что женщины на улице спешат проскользнуть мимо него, пряча глаза не в воздухе; не в даль и не ввысь уводя испуганный неподвижный взгляд, а только в землю. И дети малые в страхе старательно обходят его далеко стороною. И мужчины на улице с напряжением вежливо, но кратко отвечают на его приветствия при случайной встрече, которой не удалось избежать.
Теперь, как будто оживший, Вассо старался пройти по улице быстро и незаметно. И даже походка его изменилась, вся осанка его, весь облик сделались неузнаваемыми.
Но людям уже так мало было дела до Вассо и до его семьи, что все эти перемены, казалось, ни на кого не произвели ни малейшего впечатления, не вызвали ни в ком ни малейшего интереса. Вассо был и продолжал быть непонятным и непроницаемым до конца. И поэтому останется навсегда загадкою, проникся ли он в конце концов сознанием своей обреченности. Он сам или хотя бы кто-нибудь из его близких…

Я увидел его где-то недели через две-три, после всего случившегося. Еле переставляя ноги от усталости, я плелся по деревенской улице, гоня перед собою корову, которую еще предстояло подоить на ночь. Хворостина в моей руке сделалась тяжелой, словно это была не хворостина, а целое дерево. И тогда я неожиданно в отдалении заметил его. Вассо, нестрашно шел со стороны поля, бережно держа за руку младшего своего ребенка. В первое мгновение я его не узнал, а потом скорее угадал, чем понял, что это был он. Я смотрел вслед им обоим и не чувствовал ничего, как будто у меня уже не оставалось сил испытывать какие бы то ни было человеческие чувства. Даже ненависть. Ведь даже ненависть не существует сама по себе, а питается, как растение из почвы, чем-то, что есть внутри человека, какими-то скрытыми глубинными соками. А мне еще предстояло доить корову…
И тем не менее, увиденное в тот момент навсегда запечатлелось в замкнутой темноте внутри меня.
Навсегда.

А еще недели через две или три Вассо нашли в беседке, в саду.
В самый разгар работы на кукурузном поле он вдруг сказал жене, что ему надо прилечь, виновато как-то кивнул ей и нетвердою походкой, будто у него кружилась голова, направился, не оборачиваясь, в сторону дома. Жена Вассо пристально посмотрела ему вслед, она, видимо, уже очень давно привыкла к тревожному и неизбежному и не реагировала на чувства и желания, а только лишь на одни неотвратимые обязанности, и обреченно продолжила работу, которой теперь стало больше.
Вассо лежал в беседке на кушетке. Он лежал на спине, раскинув в разные стороны руки. Эту опоздавшую смерть он встретил, широко раскрыв ей свои обьятия. Вся голова его была разбита выстрелом из ружья. Стрелявший по всей видимости подъехал к высокой беседке верхом на лошади, привстал в стременах, чуть наклонился вбок и выстрелил в лежащего Вассо прямо в упор.
Эта смерть не была похожа на Вассо, так же, как и он сам уже больше не был похож на себя…

Милиция завела дело об убийстве.
В деревню для ведения следствия и допросов свидетелей приезжали несколько раз оперативники из центра. От них пахло хорошей едой и плохим вином, веяло опасностью. Нас с бабушкой они развели в разные стороны и долго презрительно и безжалостно расспрашивали про деда и про дядю. Но толку от нас было мало, ибо сытый не понимает голодного.
В свой последний приезд они увезли с собою в наручниках одного деревенского парня, но через три дня тот пешком вернулся домой с лиловым синяком вокруг глаза.
И дело забылось.

Окровавленная голова Вассо иногда ненадолго встает, как и тогда, на переднем плане у меня перед глазами, прозрачно, не заслоняя никаких других воспоминаний и видов, и медленно пропадает, рассеивается, как утренний туман в горах, которые я вижу теперь крайне редко, гораздо реже, чем мне бы того хотелось, и все, все изменилось, как будто сменили старые декорации существования и давно выкинули их на свалку, а старых актеров одного за другим выгнали всех вон на улицу, новые же играют, что-то совсем уже несусветное, ведь я уже давно живу в чужом далеком городе, и по утрам, когда я просыпаюсь, за окнами мне слышна лишь чужая речь, и только постепенно опустевшие горы все еще стоят и, Бог даст, еще будут стоять, там же, где нет и не будет нас, обнявшись, как танцоры, но они далеко… и Вассо, как во сне, выходит мне навстречу, и в его лице я узнаю свое детство, и я говорю себе: "В жизни, как и во сне, адекватное медленно и непоправимо переходит в абсурд…"

И я не знаю, относительно моей души, но мое детство
Определенно похоже на Вассо.
А я сам – уже похож
На свою
Смерть.

Примечания:
*Пацха (менгрельск.) : бедная деревенская хижина.
**Маджари (груз.) : молодое вино.
***Патени (менгрельск.) : господин.

ЭТО ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ АБЕССОЛОМА, ИСТИННОГО ГЕРОЯ И ПРИЧИНЕ ЭТОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ. НЕДАВНО ЖИЗНЬ СХВАТИЛА ЕГО НА ПУТИ И БРОСИЛА В ОЧЕРЕДНОЙ РАЗ В ТАКУЮ РЕКУ, ИЗ КОТОРОЙ ОН, Я ВЕРЮ, ВЫБРАЛСЯ, НО ТОЛЬКО НЕ НА ЭТОТ СКОЛЬЗКИЙ БЕРЕГ, А НА ТОТ… ТЕПЕРЬ ЕГО НЕТ С НАМИ, И НАМ НЕ ВИДНО ЕГО, ЗАТО ОН, ВОЗМОЖНО, ВСЕ ЕЩЕ "ВИДИТ" НАС. ЖИЗНЬ НЕ ДАЛА ЕМУ В ДОСТАТКЕ ВСЕГО ТОГО, ЧЕГО ОН, ВЕРОЯТНО, НАДЕЯЛСЯ ОТ НЕЕ ПОЛУЧИТЬ, НО ЗАТО ОНА НЕЗАМЕТНО ДЛЯ НЕГО САМОГО В ИЗБЫТКЕ НАДЕЛИЛА ЕГО ТЕМ, ЧТО НЕ ЧАСТО ДАЕТ ДРУГИМ: ЧУВСТВОМ СПРАВЕДЛИВОСТИ, ПРЯМОТОЙ И МУЖЕСТВОМ… ЕГО СМЕРТЬ БЫЛА ПОХОЖА НА НЕГО.
©  janeyni
Объём: 0.783 а.л.    Опубликовано: 07 07 2007    Рейтинг: 10.1    Просмотров: 2843    Голосов: 3    Раздел: Рассказы
«Желание быть вампиром.»   Цикл:
(без цикла)
«Монах и зеркало. (начало)»  
  Рекомендации: pro   Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Творчество (Произведения публикуются для детального разбора от читателей. Помните: здесь возможна жесткая критика.)
Добавить отзыв
Дроники07-07-2007 11:49 №1
Дроники
Автор
Группа: Passive
очень сильно!
и точка
Дроники07-07-2007 12:08 №2
Дроники
Автор
Группа: Passive
я восхищен вами и вашими рассказами!
и точка
Орден07-07-2007 13:06 №3
Орден
Автор
Группа: Passive
Эхх.. грустно становится от ваших рассказов. Печально.
Но за искусные описательные моменты - голосую
Удачи.
janeyni07-07-2007 16:06 №4
janeyni
Уснувший
Группа: Passive
Спасибо вам, друзья мои, за вашу высокую оценку. Я очень тронут!

Сообщение правил janeyni, 07-07-2007 16:07
J Sunrin08-07-2007 23:44 №5
J Sunrin
Автор
Группа: Passive
Жёстко и правдиво.
Не бывает правда мягкой... почему-то.
Заставляете верить в людей.
Спасибо.
http://sunrin.livejournal.com
Mitsuki Aili Lu09-07-2007 14:28 №6
Mitsuki Aili Lu
Сказочница
Группа: Passive
Душа же человека похожа на его детство!


интересно получилось, иногда правда я останавливалась и отвлекалась ненадолго, как будто - листая альбом
"кто-то с улыбкой, (и где её черти носят), выдаст тебе доспехи и пару крыльев." (с) DAN
janeyni20-07-2007 05:18 №7
janeyni
Уснувший
Группа: Passive
Для меня это самая высокая оценка, J Sunrin! А для чего же еще и писать, как не для этого - верить в людей?! Это вселяет в меня надежду. Никуда ведь не денешься от сомнений вроде: а для чего все это?

Mitsuki Aili LU, в некотором роде это и есть альбом. вроде альбома детских фотографий. альбом воспоминаний детства...
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
 Никого нет
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.03 сек / 35 •